К 280-летию Г.Державина

 

1

Превозмогая века с их переогромленностью крови, войн, прагматики, эгоизма, жути кипит державинская ода, мощными ритмами несущая онтологическую мысль: кипит, изливаясь в современное пространство тяжестью и мощью, призывая задуматься и остановиться, отринуть бесконечное кружение пустот:

 

О ты, пространством бесконечный,

Живый в движеньи вещества,

Теченьем времени превечный,

Без лиц, в трех лицах божества!

Дух всюду сущий и единый,

Кому нет места и причины,

Кого никто постичь не мог.

Кто все собою наполняет,

Объемлет, зиждет, сохраняет,

Кого мы называем - Бог!

 

Вероятно, далее идёт самое точное определение, которое допустимо применительно к столь непостижной субстанции, как Бог:

 

Измерить океан глубокий,

Сочесть пески, лучи планет

Хотя и мог бы ум высокий, -

Тебе числа и меры нет!

 

Державинская медь гудит туго: строки вибрируют в современности в немногих душах, но так, что могут и перевернуть их, меняя оных состав.

Например, «Грифельная ода»:

 

Река времён в своём стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остаётся
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрётся
И общей не уйдёт судьбы.

 

Страшно?

Да – но ведь нужно знать правду, и, следуя ей, сановитый и удачный Державин, развенчивает множество человеческих сует – мощнейшим своим восьмистишием.

Словно и имел дело только с медью, рассчитанной на века.

Зачем иные материалы?

О нет – и лёгкая фривольность рококо была присуща ему, и, черпая в жизнерадостности многих эмоций, Державин пел: Если б милые девицы…

Фривольность, отливающая бархатом…

Громокипящий звук Державина плотно и полновесно растворился в грядущей поэзии: отзвуки его найдём и у Тютчева, и у Некрасова, и у Маяковского…

И – звук его жарок: так поёт человек, влюблённый в жизнь, в пышное её действо, в мистерию, творящуюся поминутно – и надо, необходимо удержать всё – сколь бы не текла, мощно и равнодушно серея, река времён…

 

2

Громокипяще и медносверкающе извергся Державин в данность, созидая стихи твёрдые, как камни, и сверкающие гранями, что алмазы.

Громогласно заявил:

Се слово мне гремит предвечно:

Жив Бог!— Жива душа твоя!

Ибо исследование жизни души – истинно поэтическое дело, или – самое важная составляющая из всей суммы поэтической необходимости.

Ибо стихи необходимы в мире, чтобы не окоснел в броне сует и выгод, чёрствости и безвкусицы.

К Богу, даровавшему возможность писать – помимо возможности жить: в чём, очевидно, Державин не сомневался – поэт мог обратиться напрямую, замирая восхищённо в недрах сквозящей жизненной тишины и всего величественного, что простирается повсюду.

Измерить океан глубокий,

Сочесть пески, лучи планет

Хотя и мог бы ум высокий,-

Тебе числа и меры нет!

И Ньютон так верил, и Коперник, хотя их поэзия другого рода: проникновение в тайны, но не описание следствий их.

Ибо мир зримый есть следствие глобальных тайн, сокрытых от умопостижения причин, корней, залегающих так глубоко, что никакой рассудок не в силах постичь.

Державин полнозвучно избыточен, и хоть обмолвился где-то Пушкин, что стихи его напоминают тяжеловесные переводы блистательного оригинала, думается именно державинский звук можно проследить в дальнейших лабиринтах русской поэзии: Тютчев, Некрасов, Маяковский – от него брали свои ноты, обогащая их собою.

Шикарно блещущий драгоценностями «Водопад» продолжает своё извержение в поэзию двадцатого века: Цветаева именовала Мандельштама «молодой Державин», и сама брала от певца Фелицы многое.

Державин фривольный, игривый, жизнелюбивый – разный, как радуга; щедрый, как ливень, сложный, как сама жизнь…

И «Грифельная ода» верна лишь отчасти: ведь жив блистательный Гавриила Романович, жив, несмотря на «жерло времени»…

 

3

Грифельная ода очень грустна…

Нет, величественность оной исключает низовое понятие грусти, давая, несмотря на трагизм содержания, целую радугу ощущений.

Во-первых – долгой лестницей нужно идти, чтобы ощутить реку времён в такой полноте.

Нужно узнать множество отблесков древней истории: когда не увидеть внутренним зрением – почувствовать их в своём мироустройстве, в комбинациях линий мозга, в отблесках душевных бурь, сменяемых играющей лазурью радости…

Нужно падать в прораны разочарований и выбираться из них пустыми штольнями новых надежд; не плохо бы попробовать, как могут нести крылья, предложенные Сведенборгом, и узнать, какие сочетания мысли открыли теорию абиогенеза…

…дело Менделя было не менее поэтично любой, самой высокой поэзии, и уж точно грандиозными гекзаметрами звучало открытие католического священника Леметра, поведавшего человечеству о правде Большого взрыва.

Грифельная ода течёт и звенит одновременно: так, электрон проявляет себя и как волна, и как частица.

Крошится мел, обнажая мель человеческой жизни: но только одной, да и одной она не страшна – ибо все жизни уходят в океан всеобщности.

Так что пусть работает «времени жерло», пусть жрёт в свою охоту: всё значительное, пропущенное через него, запечатлеется на скрижалях небесных.

Страшное, прекрасное, грифельное, меловое, чёрно-белое, чётко-гранёное стихотворение Державина продолжает сиять множеством смыслов, опровергая самоё себя.

 

4

Медный звон державинских од!

Звук, уходящий в дебри, гуще которых нет; солнцем пронизанные краски приподнятости, высоты, пафоса…

Но – линия скатывается к последней, грифельной, той, что пронизана скорбным осознанием реальности, как бессмысленно расплесканной чаши…

Впрочем, учитывая наследие Державина, не так уж бессмысленно…

Мера вещества, безликость, данная в трёхликости, необъятность так выражены в хрестоматийном державинском «Боге», что стихотворение могло бы стать новою молитвой – а что не случилось сего, вероятно, связано с чрезмерностью поэтических глубин.

И – тут же звучит лёгкий, игривый «Веер», фривольность какого словно отливает жемчугами рококо (вон, на заднем плане мерцает картина Фрагонара).

Громокипит, низвергаясь, «Водопад», алмазно расхлёстывая слова по странице, и веера брызг, пронизанные единым и непостижимым духом, долетают в наши дни.

В русской поэзии державинский звук слышится чаще, чем какой-либо другой: его можно почувствовать и у Тютчева, и у Некрасова, и у Маяковского…

У кого угодно, когда речь о звонах меди и поэтической высоте.

Даже лёгкие, рифмованные шутки Державина исполнены так, будто тень монументальности маячит за ними…

Обветшал ли его язык?

Пожалуй, если к нему применимо понятие «ветхость», то только в том смысле, в каком называют завет, предшествующий новому.

А так – рассыпается волшебная державинская радуга, звучат отцеженной золотом небесной сини великолепные, драгоценные словеса, объединённые мудро, веско, вечно – звучат, опровергая шедевр «Грифельной оды».