V
Юлий Цезарь. – Предчувствие истинной империи
Главной проблемой для римской государственной мысли стало в это время обоснование такой единоличной власти, которая в глазах народа Рима не была бы узурпацией. Задача крайне трудная, при римском государственном идеале, практически не решаемая.
И как бывает, хотя и не очень часто в истории, задача эта получила не теоретическое, а практическое решение. Явлением Юлия Цезаря – Риму и миру, urbi et orbi.
Плутарх, описывая время, предшествовавшее восстанию Юлия Цезаря, подчеркивает:
«В это время в Риме все ищущие должностей выставляли на площадях столы, покрытые деньгами, и без стыда покупали голоса граждан, которые, продав голос, отправлялись на Марсово Поле не только для голосования за своих покупщиков, но чтобы поддерживать их кандидатуру ударами своих мечей, стрелами и пращами.
В это время народные собрания часто расходились не прежде, как обагрив трибуну кровью и осквернив ее убийством; город, погруженный в анархию, походил на корабль без руля, разбиваемый бурею.
Все люди рассудительные полагали, что будет еще большим счастьем, если это состояние безумия и агитации не приведет к чему-нибудь худшему, чем монархия.
Многие осмеливались даже публично говорить, что передача власти в руки одного лица была единственным средством излечить болезни республики»[1].
Необходимость единоличной власти была так очевидна, что сам Марк Порций Катон[2] – идеолог республиканцев, − желая избежать хотя бы диктатуры, предлагал назначить Помпея единственным консулом.
Но собственно царскую власть римляне окончательно разучились понимать.
Доказывая право народа низлагать всякую власть, Тиберий Гракх прямо выдвигает, как общепонятную истину, такое рассуждение:
«Царское достоинство, которое заключает в себе власть всех магистратур, сверх того освящено религиозными церемониями, которые ей придают божественный характер.
Однако Рим изгнал Тарквиния, который несправедливо пользовался властью»[3].
На Руси в доброе старое время говорили:
«Не Москва Государю указ, а Государь Москве».
Эта идея была бы понятна Юлию Цезарю, но ее не восприняли бы ни Гракх, ни Марий, ни Сулла. Она была недоступна никакому римлянину времен республики. …
Рим не давал места истинной монархии, как власти верховной, поскольку Римский национальный идеал был чисто гражданский. Вспомним римскую доблесть. Она не нуждалась в посмертном воздаянии, иначе – в Божественной санкции, считая, что добродетель в себе самой несет награду. Но потому она не имела над собою и Божьего благословения. По крайней мере, в общественном сознании обитателей Pax Romana. Хотя безпристрастному взгляду Божий промысел в творении империи, во власть которой «запишется» рожденный Сын Божий Иисус Христос, очевиден. Об этом – отдельный разговор. А пока отметим, что чисто гражданский государственный идеал Рима был выработан самой политической историей народа Рима.
И только сам Рим в лице S.P.Q.R. − Senatus populusque Romanus – Сената и народа Рима, – мог быть представителем этого идеала.
Поэтому его власть могла быть вручена отдельному лицу только как делегированная. Так это и вышло при явлении империи.
Гениальный основатель ее − Юлий Цезарь − очевидно чувствовал необходимость чего-то большего. Чувствовалось и во всей истории империи, что императору нужно нечто более высокое и независимое, нежели власть делегированная.
Но по условиям римской жизни этого большего не из чего было создать.
И Юлий Цезарь постарался сотворить это большее самой своей жизнью и смертью. Он обладал личным ощущением истинного Божией милостью монарха, а может быть и осознанием этого.
Divus Julius Caesar – Божественный Юлий Цезарь, он на века стал идеалом не только Рима, но всего античного мира. Лев Тихомиров в своей «Монархической государственности» говорит:
«Все черты римской доблести соединялись у него с чисто эллинской тонкостью и широтой личного развития. И нужен был именно такой человек, чтобы дать зарождающейся империи хоть тень того идеального начала, которое одно могло превратить систему узурпации в монархию. …
Он был вполне проникнут сознанием власти во имя народного идеала, но не во имя народной воли, которую, очевидно, глубочайше презирал и, не стесняясь, оскорблял, с полным убеждением своего права на власть, в силу какого-то провиденциального назначения. …
У Цезаря было личное сознание какого-то очень высокого божественного руководства, и вследствие этого − своего божественного характера.
Эту черту он и хотел придать создаваемой единоличной власти.
В нем как бы действовали боги покровители Рима, к числу которых и он сам был причислен.
Действуя во имя чего-то высшего, Цезарь как бы преднамеренно позволял себе унижать народную волю, а себя − возвеличивать прямо до божественности.
Еще в самом начале своей политической карьеры, он делает публичное заявление, ставящее его как бы выше республики.
"Семейство моей тетки Юлии, − говорил он с трибуны, − с одной стороны восходит к царям, с другой − к безсмертным богам. Моя мать происходит из семейства Анка Марция (царя).
А Юлия происходит от Венеры, и наша фамилия принадлежит к их роду. Таким образом наш дом со святостью царей, повелителей людей, соединяет величие богов, повелителей царей"[4].
Впоследствии, уже став на ноги, Цезарь публично говорил:
"Республика − ничто, одно название, без всякого содержания − respublicam nihil esse, apellationem modo sine corpore et specie" − и прибавлял, что теперь его слово должно считать законом: pro legibus habere quo dicat[5].
Революционная дерзость подобных речей уясняется, когда мы вспомним, что такое для римлянина была республика.
"Республика, − говорит Цицерон, − есть дело народа − est res publica res populi".
И вот Цезарь заявляет, что res publica nihil est, пустое название sine corpore et specie.
Он, впрочем, выражался и резче.
По рассказу Плутарха, когда трибун Метелл не хотел выдать Цезарю государственную казну, ссылаясь на закон, Цезарь сначала возразил сравнительно кротко, а потом сказал: "Впрочем, говоря так с тобою, я еще не пользуюсь всеми моими правами: ведь вы мне принадлежите по праву завоевания, ты и все те, которые, объявив себя против меня, попали в мои руки"[6].
А эти "все" были: Рим, сенат, республика, только что поручившие Помпею уничтожить Цезаря.
Таких безцеремонных заявлений себя выше республики у Цезаря много.
Он совсем не сообразовался с законами, имевшими целью обеспечить верховенство народа, сократил все выборы, а должностных лиц назначал на долгие сроки, себя же окружил "почестями выше человеческого величия", как выражается Светоний, и не только принял титул Отца отечества, но и поставил свою статую между статуями царей.
Впрочем, он воздвигал себе и храмы.
Вообще, он искал освящения божественного, выше гражданского, и должно сказать, что если он вызвал против себя кинжалы одряхлевшего и умирающего республиканизма, то народ был очарован им и признал в нем нечто сверхчеловеческое».
«Он погиб на пятьдесят шестом году жизни и был сопричтен к богам, не только словами указов, но и убеждением толпы.
Во всяком случае, когда во время игр, которые впервые в честь его обожествления давал его наследник Август, хвостатая звезда сияла в небе семь ночей подряд, появляясь около одиннадцатого часа[7], то все поверили, что это душа Цезаря, вознесенного на небо. Вот почему изображается он со звездою над головой.
В курии, где он был убит, постановлено было застроить вход, а иды марта именовать днем отцеубийственным и никогда в этот день не созывать сенат»[8].
Мистическим осуждением покрыла память народная и убийц Цезаря.
«Из его убийц почти никто не прожил после этого больше трех лет, и никто не умер своей смертью. Все они были осуждены и все погибли по-разному: кто в кораблекрушении, кто в битве. А некоторые поразили сами себя тем же кинжалом, которым они убили Цезаря[9]»[10].
Идея Божественной санкции единоличного правителя, проведенная Юлием Цезарем и жизнью своей и смертью, постепенно внедрялась в сознание вначале интеллектуальной элиты Pax Romana. Так, спустя столетие по Рождестве Христовом, во времена императора Траяна, Плутарх, повествуя о торжестве Октавиана Августа, подчеркивает, что все шансы на победу были на сторон Брута.
Октавиан Август
«Но власть [в Римской империи], по-видимому, не могла долее оставаться в руках многих, требовался единый правитель [монарх], и Божество, желая устранить того единственного, кто еще стоял поперек дороги будущему правителю [Октавиану Августу], не дало добрым вестям [о победе своего флота] дойти до Брута»[11]. Поэтому Брут и погиб.
Но такое осмысление истории стало возможным, как видим, лишь при Траяне. В начале возникновения империи оно бы показалось странным».
[1] Плутарх. Цезарь, XXXI.
[2] Марк Порций Катон [известен также как Младший или Утический; лат. Marcus Porcius Cato (Minor/Uticensis); родился в 95 году до н.э., Рим, Римская республика – погиб в апреле 46 года до н.э., Утика, провинция Африка, Римская республика] − римский политический деятель, правнук Марка Порция Катона Старшего (Цензора). Легат в 67 году, военный трибун в 67-66 годах, квестор в 64 году, народный трибун в 62 году до н. э., квестор с полномочиями пропретора в 58-56 годах, претор в 54 году.
Оставался неформальным политическим и идейным лидером большинства в римском сенате с конца 60-х годов и до самой гражданской войны Помпея и Цезаря. Для современников был наиболее известен как образец строгих нравов, сторонник республиканских идей, лидер аристократии в сенате, принципиальный противник Цезаря и видный философ-стоик. Не желая сдаваться на милость Цезаря в осажденной тем Утике, поразил себя мечом, став символом защитников республиканского строя. Цезарь, узнав о самоубийстве Катона, произнес: − Жаль, он лишил меня возможности сделать красивый жест. Но всех сторонников своего злейшего врага Катона Цезарь помиловал. Сын Катона, никем не преследуемый, уехал в Рим.
[3] Плутарх. Гракхи, ХVIII.
[4] Светоний. Юлий Цезарь, VI. - Прим. Л.А. Тихомирова
[5] Светоний. Юлий Цезарь, LXXVII. - Прим. Л.А. Тихомирова.
[6] Плутарх. Цезарь, XLI. - Прим. Л.А. Тихомирова.
[7] 11 часов – за час до заката. По Плинию (II. 93-94), комета появилась 20 июля 44 года.
[8] Светоний. Юлий Цезарь, 88. //Жизнь двенадцати Цезарей. – М., 1964. Перевод М.Л. Гаспарова.
[9] О роковой гибели убийц Цезаря говорят и Плутарх (69), и Дион (48. 1), уверяющий, что именно Брут и Кассий покончили с собой тем же кинжалом.
[10] Светоний. Божественный Юлий. Ст. 89.
[11] Плутарх. Сравнительные жизнеописания в 3-х тт. Т. III. – М., 1964. Брут, XLVII. C. 341-342.
