Бархатный взгляд Пруста, удобно устроившегося в уютном кресле, самогружён: всплывают тонкие детали детства, и ассоциативные веера различных смыслов показывают работу механизмов памяти так, как не объяснят учёные.
…таинственными щупальцами обладают люди искусства: ощупывая ими неведомое, переводят они в строй речи то, что сами не могут осознать, но… что существует явно…
С огнём игры повествует Джойс об текучей химии звёзд, проливших лучи свои в недра его одиссевых странствий, а Кафка вертит в руках удобный маленький томик…
Возможно, собственных новелл?
Или?..
Джойс говорит о конкретике фразы, и о том, что смог усвоить, погружаясь в миры символов, уплотнённые обыденностью, и… всё той же химией неведомых звёзд…
Йозеф К. проходит за окном, вырвавшись из фантомов фантазий, он держит путь в собор, внутри которого, в сумраке пустотелости, произойдёт таинственное нечто, объясняющее космос людских путей.
Кафка пишет жёстко: он будет говорить об этом после Джойса; а Пруст так и будет молчать, представляя невероятные периоды собственных исследований, завораживающие поколения.
Слишком длинно, Пруст!
Нет, именно в меру говоримого: так, как следовало, чтоб выразить невыразимое.
Жёстко писал и Джойс: комбинируя весь космос культуры, восстанавливая пласты древнего языка, созидая, в сущности, языковую хронику.
…Кафка отложил книгу, чтобы рассмотреть монету, посвящённую ему, выпущенную Германией, хоть номинал непривычен, и понятно совершенно от чего образован: евро – Европа; крон давно нет, как нет Австро-Венгрии, пышно увядшей империи, тропами которой ходил Кафка.
Серебряный кружок посверкивает…
Монеты – каналы истории и культуры.
Кафка нервно вздрагивает, электричество фантазии прожигает мозг: он начинает рассказывать об острове, о чудовищном острове, где машина изощрённой казни должна быть уничтожена, в конце концов.
История человечества – история видоизменения жестокости.
И всё равно – как интересно мерцают бездны литературы.
Жаль, Пруст так и не заговорил: предоставив это своим томам.
