Рим первый и его имперская идея

IV

«Для людей с заслугами перед Отечеством открыта тропа для доступа на небо»

Цицерон

Нет и не будет одного закона в Риме, другого в Афинах

 

Практическое создание Римской Империи – потенциально всемирного государства, шло «параллельно» с ее теоретическим обоснованием. В политико-философском трактате Марка Туллия Цицерона (106-43 до н.э.) «О государстве» (De re publica) есть следующее обоснование полезности всемирного распространения «истинных законов»:

«Истинный закон – это разумное положение, соответствующее природе, распространяющееся на всех людей, постоянное, вечное; которое призывает к исполнению долга, приказывая; запрещая, от преступления отпугивает.

Оно, однако, ничего, когда это не нужно, не приказывает честным людям и не запрещает им и не воздействует на безчестных, приказывая им что-либо или запрещая.

Предлагать полную или частичную отмену такого закона – кощунство; сколько-нибудь ограничивать его действие не дозволено.

Отменить его полностью не возможно, и мы ни постановлением сената, ни постановлением народа освободиться от этого закона не можем, и ничего нам искать Секста Элия, чтобы он разъяснил и истолковал нам этот закон, и не будет одного закона в Риме, другого в Афинах, одного ныне, другого в будущем.

Нет, на все народы в любое время будет распространяться один извечный и неизменный закон, причем будет один общий как бы наставник и повелитель всех людей – Бог, Создатель, Судья, автор закона. Кто не покорится ему, тот будет беглецом от самого себя и, презрев человеческую природу, тем самым понесет величайшую кару, хотя и избегнет других мучений, которые таковыми считаются»[1].

Понятно, что один закон может действовать в Риме, Афинах, и «далее везде», только в том случае, когда все три компонента будут в границах одного государства.

Элита элит Рима

Раз уж мы упомянули Марка Туллия и его философский трактат «О государстве», оформленный как у Платона в форме диалогов – разговоров, то хочу чуть остановиться на участниках этих диалогов, и на тех ценностях, которые они исповедуют. На их морально-политическом облике, так сказать. Сам Цицерон жил тогда, когда еще были живы некоторые из участников этих диалогов, и был лично знаком, по крайней мере, с одним из участников.

Участники эти, все как на подбор, принадлежали к так называемому кружку Сципиона – Сципиона Эмилиана Африканского Младшего, приемного внука Сципиона Африканского Старшего – победителя самого Ганнибала, и родным внуком печально знаменитого Эмилия Павла, командовавшего римскими войсками в злосчастной для них битве при Каннах.

[Сам Эмилий Павел, строго говоря, не был виновен трагедии Канн. В битву легионы послал второй командующий – Варрон, невежда и демагог; − одно из первых последствий чрезмерного популизма. Сам Варрон успешно бежал с поля сражения, а Эмилий Павел, когда ему, раненому предлагали помощь, наотрез отказался покинуть своих солдат. Иначе и не мог поступить потомок самого Энея. Эмилии – одно из древнейших семейств Рима, ведших счет поколений от времен, предшествующих его основанию].

Сципиону Младшему принадлежала честь окончательного разрушения Карфагена. Знаменит он был также взятием испанского города Нуманция, который два года пытались взять до него чуть ли не все римские генералы. Поэтому полный «титул» его помимо «Африканский», включал еще и «Нумантийский».

Сципион сам был одним из образованнейших людей Рима и говорят, что все, что было тогда талантливого, блестящего, умного, − все было частью этого кружка. Это была элита элит Рима.

Цицерон был страстным поклонником Сципиона Эмилиана, и считал, что пусть не по крови, но по духу является наследником и потомком Сципиона. Поэтому можно с уверенностью сказать, что «Диалоги» реально воспроизводят те беседы, что велись в кружке Сципиона. И слова участников диалогов аутентично отражают взгляды и душевное устроение тех, кто их произносит. В частности, самого Сципиона Африканского. Вот, например, что говорит Сципион Эмилиан о том, что он полагает самым значимым в человеке и его деяниях:

«СЦИПИОН. – Но что может считать великим в делах человеческих тот, кто обозрел эти царства богов, или же долговременным тот, кто познал, что вечно, или же достославным тот, кто увидел, как мала земля – прежде всего земля в целом, а затем та часть ее, которую населяют люди? Ведь по ней, как надеемся мы, утвердившиеся на ее незначительной части, хотя и совершенно неизвестные большинству племен, имя наше должно летать и широко распространяться.

Но сколь счастливым следует находить человека, не склонного ни считать, ни называть богатствами ни земельные угодья, ни постройки, ни скот, ни неизмеримые запасы серебра и золота, так как выгода от них кажется ему ничтожной, польза – малой, права собственности – ненадежными, причем часто всем этим, не зная меры, владеют самые дурные люди! …

Поистине, кто сочтет кого-либо более богатым, чем человека, не испытывающего недостатка ни в чем таком, чего требует его природа?

Или более могущественным, чем человека, достигающего всего того, к чему он стремится?

Или более счастливым, чем человека, избавленного от всяческих душевных волнений?

Или более удачливым, чем того, кто владеет лишь таким имуществом, которое он, как говорится, может унести с собой даже после кораблекрушения?

И какой империй, какие магистратуры, какую царскую власть возможно предпочесть положению, когда человек, презирая все человеческое и находя это менее ценным, чем мудрость, не помышляет ни о чем, кроме вечного и божественного…»[2].

Учитывая, что это говорит один из величайших полководцев Рима и из его выдающихся государственных деятелей, Риму, − несмотря на определенный моральный упадок в нем после Пунических войн, − можно по-хорошему позавидовать.

О римской доблести

Тем более, что под стать Сципиону были и его друзья и соратники. Каждого из них, помимо иных достоинств, характеризовало такое понятие как доблесть. Сам Цицерон во введении к диалогу о государстве, так говорит об этом:

«Утверждаю одно: природа наделила человека столь великим стремлением поступать доблестно и столь великой склонностью служить общему благу, что сила эта одерживала верх над всеми приманками наслаждений и досуга.

Но отличаться доблестью, словно это какая-то наука, не достаточно, если не станешь ее применять. Ведь науку, хотя ее и не применяешь, все же возможно сохранить благодаря самому знанию ее. Но доблесть зиждется всецело на том, что она находит себе применение.

А ее важнейшее применение – управление государством и совершение на деле, а не на словах, всего того, о чем кое-кто твердит в своих углах»[3].

При этом, что удивительно для нас, римляне близкие по духу к кружку Сципиона, считали доблестный поступок заключающим награду в себе самом.

Сципион Африканский Старший, обращаясь к воинам Рима перед решающей битвой с Ганнибалом при Заме, сказал, что независимо от исхода битвы, − хотя надо сделать все для победы, − наградой воину будет сама проявленная им доблесть.

Сципион Африканский Старший

Полибий, крупнейший историк эпохи, описавший подвиги Сципиона Старшего, друг и наставник Сципиона Эмилиана, также считает, что смерть за родину сама по себе самая великая награда. Никакого загробного воздаяния не нужно.

И надо быть действительно безумцем, чтобы отказаться от столь прекрасной доли.

Этот взгляд разделяли с Полибием большинство его современников. Даже те из них, кто верил в безсмертие души, как Цицерон, все-таки считали, что добродетельным надо быть ради самой добродетели, а не ради загробного воздаяния.

Полибий

Римляне, друзья и ученики Полибия, придерживались той же веры. Тот же Сципион Младший ответил друзьям, сетовавшим на то, что он, герой, спаситель Республики, не получил никакой награды от отечества, словами: «Для мудрого человека само сознание того, что ты совершил прекрасный поступок, есть высшая награда за доблесть».

Надо сказать, что христиан, особенно ранних, очень смущала, а иногда и возмущала эта доктрина доблести, без посмертного воздаяния. Но все же – что-то в этой доктрине есть.

Уже обращаясь к нашему времени, вспомним, что, в сущности, этот древний римский идеал доблести исповедовали те же комсомольцы-добровольцы Великой Отечественной войны: из поколения 1922-1924 годов рождения их осталось в живых около десяти процентов. Остальные легли смертью храбрых.

Государство может быть только всемирным

Вывод, к которому приходят участники кружка, обсудив саму идею государства и его оптимальное устроение, примерно такой: государство может быть только всемирным, и это государство – Рим.

И ведь, правда, «всемирность» Рима зачиналась буквально на глазах участников диалогов. Разнообразие типов и устройств многочисленных античных государств нивелировалось, по мере того, как Римская республика поглощала их в своих границах, перерождаясь при сохранении самоназвания, в Римскую Империю. Любопытно, что под «всемирностью» римляне кружка Сципиона, да и не только, понимали не то, что приходит в голову теперь. Они знали, что где-то есть Индия и другие весьма отдаленные страны, понимали, что в той же Африке они вряд ли пойдут далее ее северного побережья, и их это совершенно не смущало. Римская всемирная империя изначально подразумевала «варварское окружение».

Надо также помнить, что участники диалогов, − в основном римские патриции, потомки древних родов, которых менее всех коснулась тяга к материальным благам, овладевшая многими после нескольких десятилетий успешных войн, сделавших Рим гегемоном Средиземноморья, олицетворявшего во многом всю ойкумену с ее преимущественно эллинской культурой.

Патриции Рима были, возможно, самой малокорыстной его стратой.

Скажем, родной отец Сципиона Эмилиана, Люций Эмилий Павел – сын печального героя Канн, после победной кампании в Испании, привез в Рим буквально горы золота, и сдал их в казну, не взяв себе ни обола.

Любопытно, что этот поступок менее щепетильные современники приписали высокомерию и гордости Люция Эмилия, что весьма сказалось на оказанных ему почестях. Он, впрочем, и не стремился к ним, искренне презирая чернь, хотя бы и состоятельную. Плутарх писал о нем: «Он вообще не любил и не умел наживать деньги».

Когда вскоре после этого Рим почти проигрывал войну Македонскому царству, Люция буквально умолили принять командование. И после блистательной победы, которая окончательно сделала Рим всемирным государством, и принесла Риму необыкновенные трофеи, Эмилий Павел взял себе только библиотеку побежденного царя Персея, оставшись, как и ранее, очень небогатым человеком. Подобно ему продолжали вести себя многие патриции.

Они уже не имели реальной власти, что не шло на пользу самому Риму, но во многом определяли «верхнюю планку моральных норм».

Возможно, именно это позитивно сказалось на дальнейшей судьбе Рима.

Неспособность народа разумно избирать власть

Путь к империи был для Рима не прост. Да, ко времени приближения императорского периода, Рим уже выработал стройный и великой идеал государственности. Было вполне осознано господство законности, гражданской равноправности, сильной государственной власти, необходимость специализации ветвей власти управительной и их ответственности.

Однако эта стройная государственная идея не имела в себе высшего сакрального обоснования, обоснования высшего, сверхнародного, а неразрывно связывалась с историческим Римом.

Римлянин твердо верил в высоту своего государственного идеала, в его абсолютность. Но реальное осуществление этого идеала было неотделимо от существования Рима как такового. Идеал был дан не какой-либо отвлеченной идеей, не высшей волей Божества, но только Римом, его трудами, его разумом, его историей.

Важнейшая задача Верховной власти, общая, так сказать, идея правления, была сознаваема вполне отчетливо. На всем Orbis terrarum Romanus, который почти сливался с понятием о земном шаре, должен царствовать pax Romana [Римский мир], но именно Romana, для поддержания коего владыки вселенной говорили себе:

 

Законы правят тобой, запомни же, римлянин, их предписанье:

Максимум покорности минимум гордыни!

[Tu regere imperio populos, Romane, memento:

Parcere subiectis et debellare superbos!]

 

Идея pax Romana стройна и даже величественна, но идея чисто земная, тесно и неразрывно связанная с римской силой, доблестью, историей, с существованием Рима и званием римского гражданина или по меньшей мере римского подданного. Религиозное начало имело здесь гораздо меньше значения, нежели даже во времена Ромула и Нумы, когда боги внушали законы.

В Риме описываемой эпохи закон был чисто римский, выражавший волю и разум народа, Senatus Populusque Romanus ^[4], Римской республики, вернее всей римской нации.

Это обстоятельство было важное. С одной стороны − идеал был столь ясен, что не требовал никаких истолкований. При наличие такого идеала аристократия менее всего могла бы получить теперь значение Верховной власти (которой и раньше не могла добиться).

С другой стороны, это был идеал, во имя которого народ никак не мог подчиниться какой-либо силе выше себя, ибо в римском государственном идеале народ именно утверждал самого себя, как источник этого идеала.

Итак, истинной монархии, имеющей основание и оправдание своего существования в Боге, в Риме не могло возникнуть. Единоличная власть могла быть высшей только в смысле органа управления, но значения Верховной ей не из чего было почерпнуть.

Между тем все обстоятельства настоятельно указывали на безусловную необходимость единоличной власти. Власти столь твердой, чтобы она не опиралась даже на избрание, − жестокие смуты времен Мария и Суллы показали всем воочию неспособность народа разумно избирать власть. Как видим, это свойство не только современных народов, но проверено еще почтенной древностью.

Верховенство народа по-прежнему оставалось для Римского правосознания «неприкасаемым фетишем», хотя всем было ясно, что верховенство это есть фикция.

Порядок в Империи может держаться только диктатурой.

Причем диктатурой незыблемой, не обращающей внимания ни на какие законные сроки, и игнорирующей в разумных пределах народное «неудовольствие».

Да, иногда кажется, что история действительно ничему не учит.