За что отнимать у себя славу пожертвования столицею, когда справедливый неприятель у нас её не похищает! Ни один народ из всех, в продолжение двадцати лет
пред счастьем Наполеона спрятавшихся, не явил подобного примера: судьба сберегла его для славы Россиян.
Генерал А.П. Ермолов
В ядрёный морозный день 25 ноября 1812 года от Рождества Христова скрипучий возок на широких полозьях с густой занавесью на узких окнах, в сопровождении хмурого конвоя в малом числе, воровато проскочил через провинциальный литовский город Ковно, стоявший неподалеку от бывшей государственной границы, отделявшей необъятную территорию Российской империи от земель герцогства Варшавского. Случайный в это тревожное время, но наблюдательный прохожий, быстро отпрянувший к ледяной стене серого здания от стремительно мчавшихся по пустынной улице необычных всадников в медвежьих высоких шапках, конечно же догадался о том, что в карете едет весьма важная персона. Но ему и в голову не могла прийти мысль о том, какой господин мгновенно пролетел только что мимо него. А если бы неожиданно и догадался, то тут же поразился бы, как истинный христианин Божьему промыслу, оправдывая резкую перемену, произошедшую с этим господином всего за каких-то пять месяцев такого необычного своими потрясениями года.
В карете было сумрачно и тепло. Нестерпимо пахло неудачей. Человек в надвинутой на самые брови меховой шапке с наушниками, утонувший подбородком в соболий мех боярской шубы, мрачно и неподвижно смотрел впереди себя в некую точку, невидимую сидевшему рядом с ним товарищу. Казалось, ничто не отвлекало его сосредоточенного внимания. Знавшие его на протяжении многих лет в самые опасные минуты полной военными приключениями жизни люди, могли быть уверены в том, что в этой светлой голове рождается гениальная мысль, которая в очередной раз способна вывести армию, доверявшую ему, из невероятно невыгодного положения. Но решившие так – на этот раз ошиблись бы. Флегма, равнодушие, даже варварское безразличие овладели этим человеком. Все члены его дотоле подвижного тела онемели, и, казалось, вряд ли что могло уже вернуть их к действию.
Его можно было понять: он покидал Россию. Поход, к которому он так тщательно готовился более двух лет, собравший все лучшие военные силы подвластной ему Европы, завершился трагедией.
Не в первый и не в последний раз он бросал свои войска. Не однажды ему предстояло пережить леденящие сердце минуты поражений, но так одиноко, так поспешно, без соблюдения внешних приличий, бежал он впервые. Бежал, бросая на гибель, неминучую и бесславную, тех воинов, которыми гордился заслуженно перед всем миром, и которые верили ему безраздельно, любили его так искренне, что, не задумываясь, жертвовали самым необычным даром божеским – своей жизнью. И вот любимый ими, обожаемый ими император предал их.
Этого уже никогда не простят ему оставшиеся в живых его гренадёры и маршалы. Они и по возвращении из кошмарной России будут сражаться под его знамёнами, но верить ему не будут уже никогда. Они пройдут ещё немало по выжженным полям благодатной Европы, разделят с ним все победы и неудачи, и хотя предадут его только маршалы, но осудят все. У них будет на это моральное право: вождь бросил их, не разделив с ними до конца трагедию Великой армии.
И какими бы высокими государственными соображениями не объяснял он потом, в своих воспоминаниях на острове святой Елены: происками его внешних врагов, заговором генерала Мале в Париже, желанием как можно быстрее собрать новые полки для достойного отмщения русскому царю – ничто не могло оправдать в печальных глазах его воинов поспешного отъезда из неприветливо встретившей его непобедимую армию чужой страны. Победы забываются, но поражения – никогда.
– Мой император, мы проехали город Ковно. Подъезжаем к переправе через Неман, –пытался отвлечь от невесёлых дум императора Арман Коленкур, его друг и дипломат. Наполеон, видимо, не услышал его голоса и деликатный придворный, вздохнув, промолчал. Ему вспомнились проезжающие места такими, какими они явились перед ним 24 июня уходящего в историю года ...
Тогда эта ледяная природа была празднично-великодушна. Она открывала свои объятья приветливо и солнечно, принимая их за друзей. И воины радостно шумели, как на пикнике. Неведомая красота неведомой России манила их своей загадочной доступностью. Среди этого великолепного многотысячного потока возбуждённых ожидаемыми лёгкими приключениями людей, молодых и беззаботных, только он, бывший посланник Франции в Петербурге, догадывался о том, что может ожидать их на этой внешне беспечной территории. Любя, ценя и понимая во всём ином своего друга, император не хотел воспринимать предостережений своего дипломата, отмахивался от передаваемых ему слов русского царя, обещавшего всерьёз не начинать первым войну с Францией, но и не заключать мира до тех пор, пока хоть один вражеский солдат будет на его священной земле. Александр I говорил, хмуря светлые брови: «Я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться картофелем с последним из моих крестьян, нежели подпишу позор моего отечества и дорогих моих подданных, жертвы коих умею ценить». И зря Наполеон пренебрегал советами своего друга, ибо Коленкур успел узнать этого красивого, обходительного и обманчиво-мягкого повелителя огромной северной страны. Когда было нужно Александру, то он становился резким и неуступчивым. Слишком многое стало разделять повелителей Франции и России, чтобы они легко могли забыть свои обиды и претензии.
Наполеон выбрал очень удачное место для перехода своих колонн – несколько выше города Ковно, там, где небольшая речка Еся впадает в спокойный и величественный Неман. Здесь западный берег резко возвышался над восточным. У самого устья Еси, в центре излучины гордо поднимался над всей окрестностью большой холм, который избрал император для своего наблюдения за переправой через Неман. Но когда ранним утром 24 июня по трём мостам, наведённым ещё вечером прошлого дня, потекли живые потоки улан и драгун, гусар и кирасир из ставшего уже легендарным корпуса маршала Даву, полководец не выдержал и, тронув поводья белоснежного коня, спустился к переправе, под восторженные крики легионеров: «Да здравствует император!» перешёл на пустынный берег. Ступив на неприятельскую землю, он возбуждённо приветствовал свою армию, ибо н