Однажды, по пути в командировку, я выкроил два дня и заехал к родителям. Еще не сели за стол, как отец спросил меня, смогу ли я сладить с бензопилой «Дружба». Мама заругала отца, чего это он, не дал сыну отдохнуть с дороги и сразу хочет запрячь в работу, но отец объяснил, что пятница — последний день, когда можно договориться со знакомым бензопильщиком, взять пилу на субботу. Не будешь же ширкать вручную — на тебе, дай мне — две машины толстых бревен. С этим мама согласилась.
Не откладывая, пошли в мастерские. Отец поторапливался, и я спросил, чего он гонит, пилу, что ли, перехватят.
— Уговор-то есть, — объяснил отец, — да зарплата сегодня, получат — никого не найдешь.
Было время обеда. Бензопильщика не нашли. Сели ждать и курить. Оказывается, кассир с утра поехала в банк, но еще не вернулась. Рабочие ругались, что вечно первым дают леспромхозовским, вот и жди, пока леспромхозовские отнесут деньги в магазин...
Мастерские — высокий просторный сарай — были набиты заготовками сохнущего дерева: досками, брусьями, рейками. Готовая продукция — оконные рамы, дверные проемы, тарные ящики, коробки ульев — теснилась ближе к выходу. Пахло смолой, папиросным дымом.
Общего разговора не было, если кто и начинал говорить, то тема подворачивалась одна — получка. Как закрыли наряды, как утвердили, сколько выписали, велик ли был аванс, кто кому сколько должен, также говорили, что вряд ли чего после леспромхозовских в магазине останется, и тому подобное. Отец очень жалел, что мы не выпили с ним на дорожку, все было бы веселей ждать. Он раза три переспросил, какого питья я привез, огорченно покачал головой.
— Обманывают вас, а знаешь, почему? — Отец был уверен, что водка московского разлива слабее, чем местная, — знаешь, почему? Чтоб меньше пьяных было. Один мужик ездил в Москву, вернулся, говорит: сплошной обман — выпьешь, и, как вода, не горчит. Неделю пил, говорит, ни разу не разобрало, а вернулся и в первый же вечер с копыт. А чего московская — ни крепости, ни запаху. А наша так продерет, что не раз и не два передёрнешься.
Обед кончился, но станки не заработали, потому что в мастерские влетел белый голубь, и его стали ловить. Куда девались оцепенение и лень?! Закрыли двери, носились по заготовкам и по готовой продукции, рассыпали и то и другое, пока голубь не забился под стропилу. Приволокли здоровенную лестницу, и Гена, парень помоложе, слазил по ней и принес голубя под, рубахой.
Рассмотрели, что голубь не простой, не сизарь. Чей? В поселке голубей никто не держал, значит, дальний. То ли сам прилетел, то ли заблудился. Решили сколотить ему голубятню, стали уже прикидывать, во сколько этажей, но могли не успеть до зарплаты. Тогда придумали окольцевать его и выпустить. Из алюминиевой проволоки стали делать кольцо. Гена, дурачась, пел:
— О, голубка моя…
Кольцо оказалось велико. Следующее получилось толсто, разогнули, расплющили — опять неладно: широко. Тогда за дело взялся Гена, и получилось колечко, какое надо, - ровненькое, легкое. Хотели уже замыкать кольцо на ноге голубя, как решили написать на нем что-нибудь.
— Это ж для науки! - кричал Гена. Число, год и место, где выпущен. Полетит зимовать в Африку, его там поймают...
— И съедят!
— …и сообщат в академию.
— Откуда в Африке знают наш поселок? — возражали Гене. — Надо область писать.
— Область не войдет, — сказал мастер. - Тогда надо второе кольцо делать, писать с переносом. Но с двумя не долетит.
— Да не полетит он в Африку, чего он там не видал, сейчас уж и здесь зима не зима...
— Да что мы думаем! — закричал Гена. — Напишем... – и он вдохновенно предложил не очень печатное слово.
Забраковали. Но не оттого, что непечатное, а от того, что вдруг птица улетит за пределы страны и надпись испортит международные отношения.
— Скорее думайте, — торопил Гена, а то он мне всю матросскую грудь исцарапает.
Сошлись на том, что написали: «День получки», потому что это хоть где поймут, и дату.
Голубя выпустили, мастер заставил сложить в порядок заготовки. Тут в мастерских появилась старуха. Она объяснила, что пришла заказывать гроб. У неё умер муж и – вот такое дело — заказывать гроб некому, хоть и разослала телеграммы детям, но живут они далеко, да еще как да с билетами худо, да куда ребятишек, время каникул, а везти их сюда, что им за отдых…
Ей сказали, что гроб обойдется только в стоимость материала, а домовину сделают ее старику даром. Старуха не ожидала, что так дешево, заплакала и стала благодарить. Но в какой размер делать - мерки она не подумала взять.
Она посерьезнела и стала смотреть на каждого и мысленно сравнивать со своим умершим стариком. Посмотрела и на меня и на отца, но мы не подошли, а подошел тот же Гена.
Он залез на верстак, вытянулся и сложил на груди руки. Его обмерили — длину, ширину, высоту, и началась работа. Завыла циркулярка, защелкал ремень фуговочного станка. Минут через двадцать готовый гроб стоял на том же верстаке. Старуха и плакала, и радовалась, и не знала, как и благодарить. Пошла за лошадью — везти гроб, который пока выставили с глаз долой. А деньги за материал вручили Гене и погнали в магазин.
Вернулся бензопильщик. Обмотанный цепями, веселый, он выслушал отца, вспомнил уговор и охотно передал мне бензопилу.
— Она, сволочь, глядя на пятницу, не хочет пилить, но заставим. Несите, я подойду. Сегодня зарплата, уж завтра с утра.
Кроме пилы мы прихватили канистру с бензином, стартер и с грузом шли медленно. Мечтали сесть за стол, пилу запереть в чулане, а завтр