И.А.Гончаров является, может быть, единственным русским классиком XIX века, который последовательно выстраивает свою философию русской цивилизации. Самое слово «цивилизация» для него является во многом исходным и определяющим. Можно сказать, что писательская деятельность Гончарова имеет своей целью способствовать становлению сильной, самобытной и цивилизованной России.
В своих размышлениях об исторической судьбе и миссии России романист исходил из представления о том, какое место Россия должна занять среди других народов. Чаще всего вопрос о роли отдельных наций в истории рассматривался современниками Гончарова в рамках гегелевской концепции, согласно которой каждый новый период в развитии мировой истории и культуры связан с расцветом той или иной нации. В свое время эту концепцию развивал в своих критических статьях В.Г.Белинский. Отголоски ее встречаются и в книге близкого гончаровского знакомого, редактора «Вестника Европы» М.М.Стасюлевича «Опыт исторического обзора главных систем философии истории». Эту книгу, кстати сказать, Гончаров, несомненно, знал. Стасюлевич писал здесь, что каждый народ «выполняет свою роль: как атом, вместе с другими себе подобными составляет целое, называемое человечеством...»[1] Писал в этом же духе и Ф.М.Достоевский: «Судьба распределила между ними (народами - В. М.) задачи: развить ту или другую сторону общего человека... только тогда человечество и совершит полный цикл своего развития, когда каждый народ, применительно к условиям своего материального состояния, исполнит свою задачу».[2] Эта же мысль определяла во многом гончаровский патриотизм, его размышления о задачах русского общества в целом и русского человека-деятеля как представителя своей нации. В «Необыкновенной истории» сказано: «Каждая нация рождается, живет и вносит свои силы и работу в общую человеческую массу, изживает свой период и исчезает, оставив свой неизгладимый след!».[3]
Для выполнения нацией исторической миссии, считает Гончаров, должно быть соблюдено несколько условий. Во-первых, нация должна быть здоровой, т. е. сплочённой и единой, способной к дружному и плодотворному труду. В период раздробления национальных сил и господства революционно-демократических настроений романист написал очерк под названием «Литературный вечер», в котором он размышляет о современном состоянии русского народа. Один из персонажей очерка Чешнев, развивающий в данном случае взгляды самого автора, высказывается по этому поводу: «Народность, или, скажем лучше, национальность - не в одном языке выражается... Она в духе единения мысли, чувств, в совокупности всех сил русской жизни». Это «единение», по Гончарову, захватывает всех - «от царя до пахаря и солдата». «Перед вами, - продолжает Чешнев, - уже не графы, князья, военные или статские, не мещане или мужики - а одна великая, будто из несокрушимой меди вылитая статуя - Россия!» Итак, по мнению романиста, каждый на своем месте должен трудиться во имя одной общей задачи, во имя процветания родины, России. Гончаров говорит о необходимости «каждому народу переработать все соки своей жизни, извлечь из нее все силы, все качества и дары, какими он наделен, и принести эти национальные дары в общечеловеческий капитал! Чем сильнее народ, тем богаче будет этот вклад и тем глубже и заметнее будет та черта, которую он прибавит к всемирному образу человеческого бытия».
Но единство нации - лишь первое условие её здоровья. Оно прямо связано с другим: нацию объединяет язык. О русском языке как необходимом условии реализации нацонального потенциала в мировой истории Гончаров писал много. Ведь язык, как его понимает Гончаров, это «строительный материал» самостоятельной культуры: науки, искусства и пр. Наиболее характерно эти его мысли выражены в замечательном письме к графине С.А.Толстой от 11 ноября 1870 года: «Литература признается у нас многими и очень многими, особенно в высшем классе, не только каким-то будто особенным, то есть отдельным, но и не совсем хорошим, большею частию даже «опасным» делом, которому, пожалуй, лучше бы не быть! Это недоразумение происходит частию от неясного определения значения литературы. Многие разумеют у нас еще до сих пор под словом «литература» повести, романы, стихи - словом, беллетристику, другие, напротив, одну журналистику, которая возбуждает постоянное раздражение в публике, то есть постоянно занимает последнюю, в чем и состоит ее назначение. Надо бы сердиться на события, зачем они происходят, а не на язык, то есть на литературу, которая их только передает. И очень немногие защитники литературы разумеют под ней вообще просвещение, то есть письменное или печатное выражение духа, ума, фантазии, знаний - целой страны. Поэтому не желать добра литературе - значит, не желать добра ничему этому, ибо литература есть только орган, то есть язык, выражающий все, что страна думает, чего желает, что она знает и что хочет и должна знать и т. д.
Но слава Богу - языку дарована хорошая доза свободы: и это великое дело ближе мне к сердцу, нежели другие.
Но мы сами продолжаем относиться к своему языку небрежно: в этом состоит громадная наша ошибка, опасная ввиду грядущих обстоятельств!.. Мы сами не признаем силы и влияния языка, а между тем язык, вслед за религией, за преданностью и доверием к высшей власти, решительно занимает третье место, как знамя, около которого тесно толпятся все народные силы! «Где же вина наша? в чем я вижу беду?» - спросите Вы, графиня.- В пренебрежении к нему, в равнодушии - вот где!
И именно: наш высший класс, а за ним, в подражание ему, и средние классы - стараются не говорить на нем даже между собою! Это не ново, что я говорю, я знаю: но разве легче, что старое зло не искореняется! Пьянство в народе - тоже старый порок: однако, слава Богу, вон в министерстве внутренних дел принимают меры против него.
«А это зло - не такое важное!» - скажут многие.- Нет, важное! Никогда Россия, говоря по-французски и по-английски, не займет следующего ей места, то есть центра и главы славянских народов, как у нас многие надеются (а с ними и я, конечно, и Вы желаем!).
Вон немцы на что надеются, прокладывая себе путь оружием направо и налево: «wo die deutsche Zunge klingt!» Вот что ведет их! Не мудрено, что наши балтийские немцы знать не хотят русской речи: потому что она и в России звучит слабо! Мы сами в обществе от нее отмахиваемся. Поляки тоже не хотят учиться по-русски, говоря, что у них литература сильна, наука богата, язык отлично выработан - потому что, как и в Германии, и во Франции, и в Англии - литература, не как роскошь, не особенное какое-то занятие, а как воздух должна питать все общество - быть его насущной пищей и т. д.
А пока останутся хоть двое русских, которые будут говорить между собою по-французски или по-английски, до тех пор мы не приобретем ни за границей, ни между славянами той моральной силы, какую имеют Англия, Франция, Германия, Италия и имели по очереди все старые государства! Ибо это значит, что у нас не заговорила еще своя, русская наука, свое искусство, своя деятельность!
У нас некоторые заглядывают очень далеко вперед - я знаю: говорят, что это неважно, что даже национальность есть задержка, что впереди где-то стоит идеал слияния народностей, религий, языков, следовательно, немецкий ли элемент, русский ли возьмет верх, лишь бы было общее благо, и т. д.
И это мнение разделяют не то что нигилисты, не то что Герцен и передовые: я знаю людей старых, с смелыми умами и бойким взглядом - они думают, что так со временем должно быть!
Со временем, то есть через 10, 20 тысяч лет! Может быть! Спаситель сказал, что будет едина вера и едино стадо, но и он ничего не сказал о языке и о народности.
Я не с точки зрения шовинизма или квасного патриотизма боюсь за язык и, конечно, буду рад через десять тысяч лет говорить одним языком со всеми - и если буду писать, то иметь читателями весь земной шар!
Но все же, я думаю, все народы должны притти к этому общему идеалу человеческого конечного здания - через национальность, то есть каждый народ должен положить в его закладку свои умственные и нравственные силы, свой капитал. А мы кладем его как-то вяло и лениво, да еще упрямимся не говорить по-русски! А другие и подавно не учатся нашему языку - да и не для чего: все говорят у нас на чужих языках.
Даже в Якутске, я сам слышал, в обществе русские говорили по-якутски: выучились от нянек и слуг!
Когда-то это было признаком образования: но Екатерина II заметила опасность, заговорила сама и велела говорить по-русски, даже сама взялась за перо - и одной своей волею создала целую литературу, тогда еще подражательную, но которая дала, однако, между прочим, Фонвизина, потом Карамзина и т. д.
Теперь иностранный говор уже не служит даже признаком образования: зачем же он? Он служит скорее какой-то бездной между классами общества».
Гончаров с грустью наблюдал, что высшие и средние классы русского общества пренебрегают родным языком. А когда все же обращаются к нему, то учатся ему «по тетрадкам и книгам», не учитывая, что единственный полноценный его носитель - народ, общение с которым необходимо для глубокого и полного усвоения родного языка. Высказывая свое мнение о романе Е.А.Нарышкиной, писатель замечает о языке: «Ему учатся не по тетрадкам и книгам, в гостиной у папа и у мама - а первый учитель - кормилица с своими агу, агу... и другими междометиями, потом нянька с своими прибаутками и сказками, затем куча товарищей или подруг (русских мальчиков и девочек), начиная с деревенских и до школьных сверстников, язык народа, купцов, мещан, язык ремесл, а затем уже обработанный, чистый, книжный или литературный язык - в образцовых писателях. Стало быть, язык, а с ним русскую жизнь, всасывают с молоком матери -учатся и играют в детстве по-русски, зреют, мужают и приносят пользу по-русски. Он то же для человека, что родной воздух!»
Третьим условием полноценной исторической самореализации любого народа, в том числе и русского, Гончаров считал способность к творческому свободному труду. Тема такого свободного труда занимает немалое место и в «Обыкновенной истории», и в «Обрыве», но доминирует она в центральном гончаровском романе «Обломов». Анализ гончаровских текстов (художественных произведений, публицистики и писем) показывает, что Гончаров задумывался над проблемой качества труда в России и находил истоки проблемы в перекосах социальной жизни России. При том, что Гончаров никогда не прибегал в критике существующего порядка вещей к прямому публицистическому стилю (за исключением «Необыкновенной истории» и отчасти - его цензорских отзывов), но предпочитал язык пластических образов и художественных обобщений, можно уяснить из его текстов, что главные враги свободного труда в России - это крепостное право, отсутствие личной свободы, жесткий цензурный режим и т. д. Словом, исторически сложившаяся система жесткого контроля над личностью и народом. Творчество Гончарова направлено на смягчение этой излишней жёсткости, на гуманизацию русской жизни, на укоренение в ней гуманных понятий и нравов.
Свободный творческий труд - основа не только цивилизаторской, но и христианской концепции жизни для Гончарова. Вернее сказать, для писателя «цивилизация» и «христианство» неразделимы. И здесь встает вопрос о том, как Гончаров представляет себе конечный смысл мировой истории. Писатель рассматривает труд как средство исторического творчества. Это творчество воплощено для автора «Фрегата «Паллады»« и «Обрыва» в образе-символе: это образ сада, возникающего на месте пустыни. Человечество должно «превратить пустыни в сад». Это образ, идущий из глубины христианской традиции, - причем имеется в виду не только мифологема «Рая», «Райского сада», заключенная в Библии. Гончаров осмысливает земную жизнь и самую землю как сад и работу в нем. Отсюда его мысль о возвращении через труд и преобразующую деятельность Богу его даров (возвращение «долга»). Возвращение Богу «плода» от брошенного «зерна» - эта мысль заключена уже в Библии, например, в книге пророка Исайи (55: 10-11): «Как дождь и снег исходит с неба и туда не возвращается, но напоит землю и делает ее способною рождать и произращать... так и слово Мое, которое исходит из Уст Моих, - оно не возвращается ко мне тщетным, но исполняет то, что Мне угодно, и совершает то, для чего я послал его».
Именно глобальная мысль о христианском цивилизовании мира лежит в основе гончаровской книги «Фрегат «Паллада»». Во время своей «кругосветки» писатель окончательно уверяется, что развитие культуры и цивилизации - есть одно из важнейших заданий Творца для человечества. В таком представлении о «культурном христианстве» уже проглядывали черты русской религиозной философии Серебряного века, предтечей которой надо признать Гончарова.
Посетив ряд стран и материков, Гончаров повсюду наблюдает процесс активного цивилизования, преобразующего труда. Примеры такого преобразующего труда он видит прежде всего в деятельности англичан. В письме к А.С.Норову от 1853 года он делится своими впечатлениями: «Но всего занимательнее было... видеть победу англичан над природой, невежеством, зверями, людьми всех цветов, и между прочим, над голландцами. Оценив, что сделали англичане в короткое время своего господства над капской колонией и что могли бы сделать и не сделали в двухсотлетнее пребывание там голландцы, не пожалеешь о последних. Девиз их, кажется, везде, куда они ни пробрались: делать мало для себя и ничего для других; девиз англичан, напротив: большую часть для себя, а все вместе для других. Я не англоман, но не могу, иногда даже нехотя, не отдать им справедливости».[4]
Но и в России во время своего путешествия Гончаров увидел свободный преобразующий труд. Речь идёт о сибирских главах его книги. Сибирь увидена им в масштабном контексте всемирного движения к «цивилизации». Побывав в Европе, Африке и Азии, писатель всюду наблюдал оживление, вносимое в жизнь «деловым англичанином». Его размышления о преобразующем труде русского подвижника в Сибири потому и оказываются столь философскими по духу, что за ними постоянно ощущается всемирный «контекст». В главе «Из Якутска», например, автор пишет: «Несмотря, однако ж, на продолжительность зимы, на лютость стужи, как все шевелится здесь, в краю! Я теперь живой, заезжий свидетель того химически-исторического процесса, в котором пустыни превращаются в жилые места, дикари возводятся в чин человека, религия и цивилизация борются с дикостью и вызывают к жизни спящие силы» (3. 379). Развитие цивилизации в Сибири писатель-путешественник рассматривает как национально самобытный вариант «прогресса», подчеркивая различия с «цивилизаторской» деятельностью англичан и американцев, представляющих западноевропейские католические и протестантские государства. Он прямо говорит о «русском, самобытном примере цивилизации, которому не худо бы поучиться некоторым европейским судам, плавающим от Ост-Индии до Китая и обратно» (3. 387).
Важно подчеркнуть, что в своих описаниях сибирской деятельности русского человека Гончаров постоянно имеет в виду не только практические результаты этой деятельности, - но и ту задачу, которую выполняет русский народ как свой «долг» перед человечеством. Он подчеркивает: «И когда совсем готовый, населенный и просвещенный край, некогда темный, предстанет перед изумленным человечеством, требуя себе имени и прав, пусть тогда допрашивается история о тех, кто воздвиг это здание... Это те же люди, которые в одном углу мира подали голос к уничтожению торговли черными, а в другом учили алеутов и курильцев жить и молиться - и вот они же создали, выдумали Сибирь, населили и просветили ее, и теперь хотят возвратить Творцу плод брошенного Им зерна» (3. 379). Таким образом, Сибирь, «населенная и просвещенная», мыслится Гончаровым как «вклад в общечеловеческий капитал» и как возвращение православной Россией «долга» - «Творцу». С точки зрения Божьего замысла о человечестве и его истории, книга «Фрегат «Паллада»» ясно показывает, что в основу своих размышлений об этом Гончаров положил мысль: Бог дал человеку со-творчество. Задача человечества - научиться творчески преобразовывать мир, «превращать пустыню в сад». Этот подход, где в основу положен преобразующий труд, и самый образ земли как Сада Гончаров усвоил из Ветхого Завета. В Книге Бытия написано: «И взял Господь человека, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его» (Быт. 2: 15).
Таким образом, среди широкого спектра мнений современников о доминирующей идее, способной преобразовать русскую жизнь (западники, славянофилы и пр.), Гончаров, отвлекаясь от партийных идеологем, выдвигает простую (фольклорную по духу) и наиболее позитивную, лишенную спорных моментов, идею труда как необходимой доминанты бытия русской нации.
Разумеется, задумывался Гончаров и о других вариантах ответа на вопрос о том, каков вклад России в «общечеловеческий капитал». В частности, касается он и панславистской идеи, обсуждавшейся в период русско-турецкой войны. В письме к С.А.Толстой от 11 ноября 1870 года он заметил: «Никогда Россия, говоря по-французски и по-английски, не займет следующего ей места, то есть центра и главы славянских народов...» (8. 436-437). Быть центром и главой славянской цивилизации это, по Гончарову, принадлежащее России место. Но для этого национальная элита должна заговорить по-русски.
Гончарова нельзя назвать ни западником, ни славянофилом. Его взгляд был внепартийный, и шире окидывал место России в мире, чем взгляд узкопартийных деятелей. Славянофилы не считали его своим, хотя гениальный образ Обломова - абсолютно фольклорный по духу - своим широким интуитивным содержанием был ответом на многие поставленные ими вопросы. Более того, широта образа такова, что славянофильство - примерься оно к этому образу - «потерялось» бы в складках обломовского халата. Точно так же нельзя назвать Гончарова и западником, поскольку в русской литературе нет более глубокого и системного критика буржуазности, чем Гончаров (Ф.Достоевский превосходил его лишь пафосом и открытым выражением религиозных запросов, но не системным отрицанием буржуазного мировоззрения и буржуазной жизненной практики).
В национальном характере его интересует определенная доминанта: способность человека быть работником, преобразователем жизни. Об этой доминанте он упоминает в статье «Лучше поздно, чем никогда», говоря об образе Штольца и о роли, «какую играли и играют до сих пор в русской жизни и немецкий элемент и немцы. Еще доселе они у нас учители, профессоры, механики, инженеры, техники по всем частям. Лучшие и богатые отрасли промышленности, торговых и других предприятий в их руках. Это, конечно, досадно, но справедливо... Отрицать полезность этого притока постороннего элемента к русской жизни - и несправедливо, и нельзя. Они вносят во все роды и виды деятельности прежде всего свое терпение, perseverance (настойчивость) своей расы, а затем и много других качеств...» (VIII. 81). В письме к Великому князю Константину Константиновичу Романову Гончаров дополняет свои суждения: «Они... научат русских, нас, своим, в самом деле завидным племенным качествам, недостающим славянским расам - это perseverance во всяком деле... и систематичности. Вооружась этими качествами, мы тогда, и только тогда, покажем, какими природными силами и какими богатствами обладает Россия!
Другому пока нам у остзейских культурхеров учиться нечему и занять ничего не приходится»2.
В статье «Лучше поздно, чем никогда» Гончаров писал: «Но меня упрекали.., отчего немца, а не русского поставил я в противоположность Обломову?.. Особенно, кажется славянофилы - и за нелестный образ Обломова и всего более за немца - не хотели меня, так сказать, знать. Покойный Ф.Тютчев однажды ласково... упрекая меня, спросил, "зачем я взял Штольца!" Я повинился в ошибке, сказав, что сделал это случайно: под руку, мол, подвернулся! Между тем, кажется, помимо моей воли - тут ошибки собственно не было...» Это драматичное по духу обращение к «немецкому элементу» выказывает в авторе «Обломова» несомненного патриота, чрезвычайно трезво и с неподдельной любовью размышляющего о перспективах русской жизни и преодолении ее возможных «обрывов». Гончаров рассуждает о возможности «западной прививки» взвешенно и сосредоточенно, без партийной истеричности. В своё время сильно потерпевший от преследования Тайной полиции, он не отвергает ценности некоторых западных институтов (например, парламентаризма). При этом он твёрдо стоит на родной почве. Вопросы духовных (католических и пр.) влияний им попросту не обсуждаются, хотя он вдумчиво вглядывается в практические последствия таких «прививок» не только в России, но и во всём мире («Фрегат «Паллада»»). И всегда остаётся на почве Православия. Не декларируя своих христианских воззрений, как многие иные деятели культуры XIX века, он с младенческих лет до смерти ходил в храм, исповедовался и причащался. Никакой иной религии, кроме Православия, он для себя не мыслит, не обсуждает возможности «перекреститься» в иную веру. Во всех же рассуждениях о внеличностном исходит из единственного критерия: благо России и верность вере отцов.
Владимир Иванович Мельник, доктор филологических наук, профессор кафедры литературоведения Государственной академии славянских культур
