Когда вспоминаешь юность, то основное чувство – это стыд за себя. В последнее время довелось побывать в тех местах, в которых бывала только в те далёкие годы, и, мысленно продираясь сквозь «культурный слой» прошедших лет, удивлялась тому, насколько всё изменилось – и вокруг меня, и во мне. Вспоминается всё-таки не только дурное, но и юношеская острота восприятия, и вдохновение, и какое-то безумное бесстрашие, желание бросить вызов мiру. Юность – прекрасное время, когда человеку так много дано, но он швыряет свои сокровища на ветер, думая, что они никогда не иссякнут.
Прошли годы, и уже дети мои достигли этой прекрасной поры. Встречая молодых людей, воспринимаю их в первую очередь как ровесников моих сыновей, а значит, как детей, хотя они намного выше меня ростом, сильнее и гораздо практичнее. И мне понятно теперь, почему в книгах и фильмах пожилые женщины, бабушки обращаются к солдату, да и просто к мужчине: «Сыночек…». По каким-то причинам они часто встречаются мне – большие мальчики, и мне всегда это радостно, потому что кажется, что понимаю их.
В плацкартном вагоне поезда «Москва – Тамбов» вместе со мной ехали призывники – бритые, в одинаковой форме, и потому похожие друг на друга. Их я сразу причислила к «друзьям» среднего сына, которому девятнадцать. Хотя были здесь ребята и постарше: один, двадцатидвухлетний, уже окончил вуз, причём с красным дипломом. Ехали они из Петрозаводска и, хотя недавно познакомились, уже начинали сплачиваться в какое-то братство. Я не вмешивалась в их разговоры, но почему-то они относились ко мне с уважением – может быть, потому, что уступила одному из них место у стола, когда они собирались обедать. Радовалась, что они не матерятся. Тронута была, когда один из них предложил: «Ребята, давайте сыграем в города» – ну точно, дети, и едва удержалась, чтобы не сказать: «Я с вами!». И ещё у них был разговор о татуировках. Один из них так выкрутился из положения: «Сейчас я слишком молод для татуировок, а потом буду слишком стар». Обсуждали ребята и то, как надо вести себя во время службы – ко всему относиться с юмором, а если будут предлагать подписать контракт, то отказываться.
Ближе к Тамбову между ними пронеслась весть: в той части, куда они едут, предыдущий призыв весь год кормили одной перловкой! Парни запереживали, один даже позвонил домой (телефоны у всех были одинаковые, кнопочные) и сообщил, что теперь похудеет ещё больше. И следующая новость: на КПП отбирают еду! Спешно начали вскрывать сухие пайки, пробовать одно, другое, но не справлялись. Одному из них на остановке в Мичуринске родные принесли дополнительную порцию провианта, и он обратился ко мне:
– Простите, вы не возьмёте всё это у меня? Нам просто сейчас придётся всё выбрасывать!
Я уже знала, что он занимался боксом, что у него сломана носовая перегородка и иногда сильно поднимается давление. И ещё, кажется, он единственный из всех вполголоса матерился.
– А Вы уверены, что придётся? Раздадите всё, а потом окажется, что можно было оставить.
– Это точно, точно! Выручите, пожалуйста!
Взяла вафли и печенье, и он достал шоколадки:
– И это тоже!
– В соседнем купе сидит девушка, она ждёт ребёнка. Предложите, ей будет приятно!
– А что, книги тоже нужно будет выбрасывать? – спросил паренёк в очках, который всю дорогу читал толстую книгу, усиливая сходство происходящего с каким-то старым фильмом. – Я тогда вообще не выживу!
– Возьмите ещё это! – первый парень протянул мне большую бутылку «Святого источника».
Вода у меня заканчивалась, поэтому не отказалась, и действительно, пила её весь следующий день, вспоминая попутчиков. Глупо, конечно – ситуация совсем другая, но вспомнилось, как в годы блокады мою бабушку с грудным ребёнком спас родной брат, который служил на Пулковских высотах: он приходил иногда в осаждённый город и отдавал ей свой паёк. Лет ему, наверное, было не намного больше…
В Тамбов приехали уже в темноте, ребята стали строиться под дождём. Меня встречал семинарист, и по дороге, в машине, дипломатическим тоном рассказывал о семинарии, о конференции, о святых тамбовской земли. Мы приехали в семинарию уже после отбоя и какое-то время ходили в потёмках по этажам, освещая дорогу телефонным фонариком, пока, наконец, не нашли предназначенную мне комнату. Семинарист с некоторой важностью сказал, что утром будет служить владыка, и он должен быть на службе, потом помогать на конференции, поэтому не знает, сможет ли съездить со мной за книгами. Не сразу поняла, что окно выходит на храм – как оказалось позже, в нём был рукоположен во священники преподобный Серафим Саровский. А утром сквозь дымку дождя увидела вдали за храмом тёмный лес до самого горизонта.
На следующий день познакомилась ещё с двумя семинаристами – один, двадцатилетний, простодушно рассказал предысторию своего поступления в семинарию: «Пришёл я в храм, а там мой знакомый в алтаре… Мне интересно: а что здесь вообще происходит? Всё так необычно, одежды такие красивые… Спросил у друга: “А что ты тут делаешь?” – “А я пономарю”. И я решил, что тоже хочу пономарить! Подошёл после службы к батюшке. Он мне говорит: “Вот подожди, пройдут праздники, и мы с тобой разберёмся”. И я стал каждый день, от Рождества до Крещения, на службу ходить! Чтобы понимать хоть немножко, что там происходит!»
Другому семинаристу было уже двадцать шесть – он годился в друзья моему старшему сыну. Хотя был таким худеньким, что на возраст свой не тянул. Он вёз меня на машине сначала за книгами, а потом провожал на вокзал. И с ним мы говорили по душам – это редко бывает. Не так давно поняла, что общение может проходить как будто на разных уровнях погружения: первый – «привет – как дела – пока», второй – поглубже, дальше ещё глубже, а потом уже редкостное – «от сердца к сердцу»… Почему с одними складывается так, а с другими иначе? Трудно сказать. Но самое частое, поверхностное общение – вещь бесполезная, когда никто никому изнутри себя не показывает. Лучше бы, наверное, не было его совсем…
Конечно, по душам мы заговорили не сразу. Сначала он рассказал, что у него уже есть юридическое образование, что в неучебное время он живёт под Тамбовом и что его брат год провёл на СВО.
– Старший брат? – спросила я.
– Да, старший… Он на два месяца старше меня.
Странно, подумала я, но не стала расспрашивать. Спросила, собирается ли он быть священником.
– Да, конечно, если Бог благословит… Вот только мне нужно найти себе матушку. У нас на регентском отделении все девушки после девятого или после одиннадцатого класса, я всё-таки намного их старше…
– Вы знаете, девушки в восемнадцать лет бывают совсем как дети. Такие простые, неиспорченные… У меня сейчас средний сын общается с такой, она мне очень нравится!
– Да, так бывает…
– А о монашестве Вы не думали?
– Думал сначала, но потом как-то стал склоняться к семейной жизни… Если быть монахом, то, конечно, не в городе.
– А я знаю, что есть монахи, которым нравится в городских монастырях. Но мне это тоже непонятно. Мне кажется, если монахом – то подальше от людей…
– Монаху нужен физический труд, – прервал он мои романтические рассуждения. – А в городе какой труд может быть?
Поздним вечером, провожая меня на вокзал, он спросил:
– А Вам нравится то, чем Вы занимаетесь?
– Конечно! Это же большая редкость – заниматься тем, что ты любишь, во что веришь, о чём точно знаешь, что это не бессмысленно! Нужно обязательно вкладывать душу в то, что делаешь. Работать просто ради денег, потом тратить их, потом снова зарабатывать – это просто ужасно! И так всю жизнь!..
Он стал кивать:
– Да, да, я Вас понимаю! Я потому и пошёл в семинарию, не захотел работать по специальности!
– А Ваш брат не думал поступать в семинарию?
– Один из моих братьев поступил, но скоро ушёл… Нас у папы с мамой четверо: у них было двое своих детей, и они ещё нас с братом усыновили. Папа уже умер, во время ковида, а маме сейчас за семьдесят…
Мы вышли у вокзала, и он проводил меня до того места, где проверяют багаж. Дальше ему было нельзя без билета. Жалко было расставаться, хотелось что-то хорошее сказать, но родилось только простое:
– Дай Вам Бог найти свой жизненный путь!
В плацкартном вагоне проходящего поезда было темно, повсюду спали люди, с включённым фонариком удалось как-то улечься на боковом месте. В первом часу ночи позвонил мой шестнадцатилетний крестник – у него в жизни трудности. Вызов пришлось сбросить, но я написала ему сообщение и предложила вместе пойти в воскресенье в храм. И вроде бы договорились, но в последний момент, как и думала, он написал, что не сможет…
Чужая жизнь на расстоянии привлекательна, малознакомые люди кажутся иногда прекрасными. Приблизься к ним, взгляни на их жизнь изнутри, если позволят, – и ужаснёшься. И всё-таки бывают утешительными короткие встречи. Пусть человек открывает только маленький кусочек души – но ты успеваешь поверить в него. Пусть не все оправдают надежды. И всё-таки много в человеке прекрасного, и особенно это видно, когда душа ещё не захламлена, не засыпана этим «культурным слоем». Всё в моей жизни неправильно, сделано сикось-накось: то, что в юности искривилось, позже с трудом выпрямляется. И всё-таки появился с годами откуда-то этот взгляд – на случайных попутчиков как на «сыночков»…
