Продолжаем публикацию глав из книги "За рубежом: Белград – Париж – Оксфорд: хроника семьи Зёрновых (1921–1972)".
11. Монахини Хоповского монастыря (М.М. Зернова)
Я была первой из среды русской молодёжи в Белграде, открывшей путь в Хоповский монастырь. В нём нашли своё временное пристанище инокини Леснянской обители, покинувшие Холмщину во время войны и после долгих скитаний попавшие в Сербию. Монахини возглавлялись своими игуменьями – Ниной и схимонахиней Екатериной, основательницей Лесны.
Я отправилась в путь одна, поздней осенью 1922 года. Фрушка Гора, на которой находился монастырь, была в 70 километрах от Белграда. Поезд повёз меня до станции Рума, дальше мне предстояло идти пешком. Утро было морозное, деревья были разукрашены пушистым инеем. Я быстро зашагала к заманчивой цели. Сперва пустынная дорога шла прямо по плоской придунайской равнине, но после маленького городка Ирига, она стала обвивать гору; густой лес обступил меня со всех сторон. Вскоре через просвет голых ветвей я увидала зелёные купола монастыря, построенного в барочном стиле, так как Фрушка Гора была до 1918 года частью Австрийской империи.
Я шла с молитвой, не зная, ни как меня встретят монахини, ни того, что я смогу получить от встречи с ними. Первой меня заметила послушница Домна, ставшая впоследствии моим близким другом. Она так обрадовалась мне, что я сразу поняла, что буду желанной гостьей. Она отвела меня в келью Ольги Владимировны Обуховой, почитательницы и верной спутницы епископа Вениамина, жившей тогда гостьей при монастыре. В её келье, очень жарко натопленной, я немного отдохнула, а потом была представлена игуменье Нине, которая благословила меня провести несколько дней в Хопове. Так началось моё знакомство с этой замечательной общиной.
В мой первый приезд я близко встретилась с матушкой Екатериной, с отцом Алексеем Нелюбовым, духовником монастыря, и со многими инокинями. Я прикоснулась также к чудотворному образу Леснянской Божьей Матери, углубившей и освятившей всё мною пережитое за эти памятные дни.
Игуменье Екатерине (урождённой графине Ефимовской – 27 августа 1850–10 ноября. 1925) было уже за 70 лет когда я познакомилась с ней. Она давно передала управление обителью своей преемнице Нине. Матушка Екатерина исключительно тепло встретила меня, и я имела с ней ряд незабываемых бесед. Она сохранила живость ума и память и охотно делилась со мной своим опытом и заветными мыслями. Для неё особенно дорого было то, что я училась богословию, она всегда настаивала на важности высшего богословского образования для русской женщины.
Отец матушки Екатерины, граф Борис Ефимовский, и мать, урождённая княжна Хилкова, были людьми, преданными Церкви. В их семье свято хранились обряды и традиции. Она же с ранних лет стала увлекаться русской литературой. Когда ей было всего 19 лет, она сдала экзамены при Московском Университете и начала писать. Её рассказы печатались в «Русском Вестнике» и других журналах. На неё обратили внимание Тургенев (1818–1883) и другие литераторы. Впоследствии она имела переписку с Достоевским (1821–1881). Ближе всего по духу ей были славянофилы, она хорошо знала семьи Киреевских и Аксаковых. Большое влияние на неё оказал С. А. Рачинский (1836–1902), основатель православной сельской школы в своём имении Ташеве, описавший её в своих талантливых очерках18.
Но ни литература, ни светская жизнь не удовлетворяли молодую графиню. Она хотела всецело отдаться служению Церкви и людям. Мысль о монашестве всё чаще стала приходить ей. Но её желание не встретило ни в ком сочувствия, её семья и знакомые считали это стремление необдуманным порывом неопытной юности, не сознающей всей тяжести монашеского подвига. Духовенство не доверяло серьёзности её намерения. Один архиерей, услышав о нём, заявил: «От бального платья к клобуку – пользы не будет никому». Даже её друзья-славянофилы отговаривали её от этого шага, считая, что она, оставаясь в миру, сможет сделать больше для Церкви и народного просвещения.
Зов к монашеству звучал всё сильнее, молодая девушка решила искать указаний у знаменитого оптинского старца, Амвросия (Гренков 1812–1891). Отец Амвросий, из-за своей болезни, лёжа принимал посетителей, но, увидав незнакомую девицу, встал и возложил на неё свою мантию, сказав: «перед тобою большой путь, будешь игуменьей». Эти пророческие слова решили её судьбу. В 1885 году ей было поручено строительство Свято-Богородицкой общины в Лесне. Сначала у неё было пять сестёр и две девочки-сиротки. В 1889 она приняла постриг и община была преобразована в монастырь. Накануне войны 1914 года в Лесне было 400 монахинь, 100 служащих и в ней воспитывалось 700 детей. Община имела 6 церквей, больницу и другие многочисленные здания. На Троицу, на монастырский праздник стекалось до 30 000 паломников. Приезжали 40 священников, чтобы исповедовать и причащать богомольцев.
Мать Екатерина говорила мне, что она приняла монашество не для того, чтобы забыть о мире, но для того, чтобы преображать мир. Она была основоположницей деятельного женского монашества, она верила, что наступает время, когда русская женщина должна будет взять на себя защиту Церкви и всю тяжесть борьбы за сохранение православной культуры. Она делом и словом боролась за восстановление древнего ордена диаконис и её усилия почти увенчались успехом. Только война помешала осуществлению этого, столь нужного, плана.
Она сама увлекалась богословием и сумела привлечь в Лесну несколько образованных девушек. Она была убеждена, что многие русские женщины могут найти в богословии творческий путь к богопознанию. Сама она искала новых решений трудных религиозных вопросов, не удовлетворяясь трафаретными ответами. Так, например, она не могла примириться с возможностью вечных мук, находя их несовместимыми с верой в любовь и милосердие Бога. Её аскетические труды не угасили в ней интереса к литературе. Одним из её любимых произведений был рассказ Куприна (1870–1938) «Суламифь».
Делилась она со мною и своими наблюдениями над своими монахинями. По её словам русская женщина жаждет подвига, она готова ночи простаивать на молитве, пост, самый суровый, не страшит её, но труднее всего для неё – послушание. Монахини на Западе отказываются от своей воли, но русская инокиня редко способна на это. Их привязанность к миру имеет корни в материнстве. Когда в Лесне стали принимать сирот на воспитание, то началось недовольство. Монахини говорили: «нашей наибольшей жертвой при постриге был отказ иметь своих детей, а теперь мы должны нянчить чужих сирот, они возвращают нас в мир».
Матушка Екатерина выше всего ставила любовь. Сама она вела строгую подвижническую жизнь. При прощании она подарила мне несколько своих сочинений. «Ответ на письмо Свентицкому самому себе». Сергиев Посад. 1907. «Диаконисы первых веков христианства». Сергиев Посад. 1909. «Христианство нашей школы и христианство Слова Божьего». С. П. Б 191019.
Кроме вдохновительных бесед с мудрой старицей, я много говорила с монахинями. Меня особенно интересовал вопрос, что привело их в монастырь. Большинство охотно отвечало на мои расспросы. Больше всего я сблизилась с послушницей Домной, встретившей меня на пороге монастыря.
Послушницы Домна и Мария
Матушка Домна была уже немолодой женщиной, но, как и многие инокини в Лесне, считалась послушницей. Постриг большинство монахинь принимали в конце жизни. Она рассказала мне, что, когда ей было 12 лет, она увидала во сне огромный крест, закрывавший всё небо и услышала голос Христа, говоривший: «Вы опять распинаете меня своими грехами». После этого её потянуло начать жизнь странницы. Родители сначала не хотели отпускать её, но, видя её непреклонность, согласились отдать её в монастырь. Она ушла из дома в поисках обители, которая была бы ей по сердцу и нашла её в Лесне, где и осталась навсегда.
Другая монахиня, Мария, поразившая меня своей хрупкой красотой, рассказала мне, что в молодости она была привлекательна, весела и многие хотели жениться на ней, но она всем отказывала. «Хоть и была я весёлая, но без Христа мне всё было скучно», говорила она. «Теперь я потеряла здоровье и жду смерти, тогда я по-настоящему встречусь с Ним».
Мать Милентина
Особое место в моих отношениях с Хоповскими инокинями занимала моя дружба с матерью Милентиною. Она была купеческого происхождения и получила некоторое образование. Её очень любила мать Екатерина, так как она была одной из первых, поступивших в Лесну. Когда я встретила её, ей было уже много лет. Её маленькое лицо, покрытое морщинами, было похоже на печёное яблоко. На нём выделялись ярко голубые глаза, как две светло синие пуговицы. Говоря со мною, она часто зажмуривала их и тогда из них текли слезы. У неё был дар ясновидения, который она прикрывала юродством. Она подходила иногда к молящимся во время службы и быстро говорила им на ухо несколько отрывистых слов. Эти слова никогда не были случайны, они всегда отвечали на внутреннее вопрошание богомольца.
Такой дар ясновидения я испытала на собственном опыте. Однажды я приехала в Хопово очень расстроенная. Когда я садилась в поезд в Белграде, у меня украли кошелёк. В нём были все мои деньги, мой билет, и, что было особенно огорчительно, там же был ключ от дома наших знакомых и важное письмо моего отца к одному доктору, которое я обещала сразу доставить по возвращении в Белград. Я всё же решила продолжать мой путь, так как кассирша, поверив мне на слово, дала мне новый билет, за который я обещала заплатить по возвращении. Добравшись до Хопова, я сразу пошла в церковь, там шла служба. Я была раздвоена в моих мыслях, должна ли я была просить Бога помочь мне, или же не следовало молиться о том, что всё же было «пустяком». Когда я произнесла мысленно это слово, мать Милентина быстро подошла ко мне и шепнула мне на ухо: «У Бога нет пустяков». Я была поражена, – она прочла мои мысли и ответила на мой недоуменный вопрос.
Моё приключение кончилось самым неожиданным образом. В Белграде я пошла к доктору, чтобы объяснить ему потерю письма. Увидя меня в приёмной, он сразу вызвал меня в своей кабинет. Он был взволнован и спросил, не могу ли я разъяснить ему непонятное происшествие? Тут он показал мне только что полученное им письмо. Оно было от моего «доброго вора». В нём он благодарил за деньги и возвращал кошелёк с билетом, ключом и письмом. Я верю, что я получила их обратно молитвами матушки Милентины, которой я рассказала после службы, что случилось со мной.
В другой раз мать Милентина подошла ко мне во время службы и начала шептать: «Молитесь о Фёдоре Михайловиче Достоевском, о спасении его души, он всё предвидел, всё описал. Книга у него есть, только такое у неё имя, что не приведи Господи назвать в церкви».
При игуменстве матери Екатерины Милентина прислуживала много лет в алтаре и очень ревностно относилась к своим обязанностям. Всегда приходила первая и содержала всё в образцовом порядке. После смерти игуменьи Екатерины, мать Нина назначила Милентину на другое послушание – пасти гусей. Милентина приняла это, как наказание за гордость. Она попросила перевести её в подвал и выбрала себе тёмную келью без окон. Она смотрела на своё унижение, как на призыв к усиленной молитве. Гуси стали её друзьями и даже наставниками. Она выпускала их до восхода солнца и проводила с ними весь день, обращаясь с ними, как с разумной божьей тварью. Она здоровалась с ними по утрам, а вечером просила у них прощение и крестила их на ночь. «Гуси слушаются меня, они открывают мне тайны тварей» – говорила она, – «а ведь на нас лежит вина перед всеми ними».
Когда я выходила замуж, мать Милентина прислала мне в подарок стаканчик и несколько гусиных перьев. В письме она объяснила мне, что стаканчик – это чаша полноты, а перьями надо выметать всё зло из дома. Она умерла в 1934 году.
Странница Лидия
Я часто слышала в Хопове рассказы о страннице Лидии. Она прожила там около года и покинула монастырь незадолго до моего приезда туда. Она произвела глубокое впечатление на монахинь, многие считали её святой и поражались её подвигам: зимой и летом она ходила босиком, носила лёгкое ситцевое платье, питалась водою и травами. Зимой Хоповская церковь совсем промерзала и монахини, хоть и привыкшие к холоду, всё же одевали валенки и закутывались в тёплые платки, поверх зимних ряс и, несмотря на это, с трудом выдерживали холод храма. Странница Лидия простаивала длинные службы в своём летнем платье, стоя на каменном полу без чулок, в лёгких туфлях. Она, очевидно, не чувствовала холода. Монахини тоже рассказывали, что она проводила ночи напролёт в молитве, обычно уходя для этого в лес. Её видели там несколько раз и были напуганы необычайными явлениями, сопровождавшими эти ночные бдения. Они слышали странные звуки, а иногда холодный вихрь подымался вокруг неё.
Отец Нелюбов, опытный духовник, подтвердил мне, что эти рассказы об исключительном аскетизме Лидии не преувеличены. Он не считал себя способным быть её духовным руководителем и потому благословил её решение вернуться в Россию, чтобы найти там нужного ей наставника. Лидия решила идти пешком через Румынию. Монахини не знали, удалось ли ей перейти советскую границу.
Меня очень заинтересовали эти рассказы о необычайной страннице. Слушая их, я не предполагала, что мне не только придётся встретиться с ней, но даже принять участие в её странной судьбе.
Года через два после моего первого посещения Хопова я увидала в русской церкви в Белграде монахиню, поразившую меня своим лицом. У неё были удивительные синие глаза, свет исходил из них. Вот такое лицо должно было бы быть у странницы Лидии, подумала я. По окончании службы я подошла к ней и с дерзновением юности спросила её: «Кто вы?» Она не удивилась моему вопросу и спокойно ответила: «Меня зовут мать Диодора». Услышав это незнакомое мне имя, я прибавила: «А я думала, что вы странница Лидия». Она, видимо, совсем не ожидала этого и с живостью спросила меня: «А вы откуда обо мне знаете? Да, я была Лидией». Мы тут же в церковной ограде вступили в самую оживлённую беседу. Мать Диодора сказала мне, что она только сегодня утром приехала из Румынии, чтобы попросить у сербского патриарха монастырь для своих сестёр. Она не знала, где остановиться и я предложила ей поселиться у нас в «Ковчеге» на Сеньяке. Денег у неё не было и она с радостью согласилась. Она прожила в нашей хибарке несколько дней и у нас были с ней удивительные разговоры, длившиеся далеко за полночь. Я узнала многое о ней.
Родилась она в Киеве, в семье врача, фамилия её, насколько помню, была Дохтурова. В 12 лет, она стала задумываться о Боге и молиться, чтобы Он открыл ей Себя. Сперва она молилась перед отходом ко сну, но постепенно её молитвы брали всё большее время. Наконец, она решила уходить для молитвы в сад и проводить там всю ночь. Когда она перестала чувствовать холод и усталость, началось её странничество. Родители не могли остановить её, но вначале она возвращалась зимой в Киев и продолжала учиться. Её любимым предметом была русская литература. Характерно, что она считала Маяковского (1893–1930) и футуристов более духовными, чем Блока (1880–1921) и символистов, так как Маяковский, по её мнению, обнажил человека и коснулся его духа. Желание всецело отдать себя молитве овладело ею, но оставалось ещё одно препятствие – её привязанность к искусству. Когда ей было 18 лет, она пошла пешком в Италию. По дороге у неё была необычайная встреча. На юге Франции, в горах, её остановила женщина, вышедшая из своего домика и сказала: «Я вас всё время ждала. Бог открыл мне, чтобы я приняла вас у себя». Это была Серафима Коноплева, жившая отшельницей недалеко от Канн. Мать Диодора прибавила: «Мы полюбили друг друга как свои души, беседуя о Боге и молитве».
Попав в Италию, Лидия ходила из одного города в другой, чтобы «проститься с красотой». Тут она поняла, что искусство потеряло власть над нею. Создания Возрождения не могли больше удержать её в миру, они сделались для неё игрушками для взрослых. Она поехала в Бари и там, при мощах святого Николая, молилась, ища указания, куда ей дальше идти. Незнакомый человек подошёл к ней и сказал: «Иди в Черногорию, там живёт святой, который будет твоим наставником». Она так и сделала и, найдя пещеру, поселилась в ней, где пребывала в молчании и молитве. Сначала она питалась лишь травами, но когда пастухи заметили её, они начали приносить ей кукурузный хлеб. Там она встретила людей, которые помогли ей духовно, но когда было исчерпано всё, что они могли ей дать, она, наконец, нашла того святого, о котором ей было сказано в Бари. Он посоветовал ей идти в Хопово.
Когда же она решила возвращаться в Россию, то остановилась в одном из женских монастырей в Бессарабии. Там жила юродивая по имени Диодора. Она не мылась, не причёсывалась, говорила несуразные вещи, все считали её выжившей из ума и презирали её. Когда Лидия собиралась переходить границу, эта жалкая юродивая посвятила её в свою тайну. Она сказала: «Бог открыл мне, что мне осталось мало жить. Моё юродство – принятая личина, которая покрывает подвиг постоянной молитвы о России и за весь мир». Разговоры с юродивой были для Лидии как бы новым посвящением в глубины духовной жизни.
Вскоре мать Диодору нашли умирающей на берегу реки. Когда её принесли в келью, она была окружена светом. Глаза монахинь раскрылись, они поняли, что гнали и презирали святую. Диодора умерла, причастившись Святых Тайн, благодатная и осиянная своей полной отданностью Богу.
Потрясённый священник постриг Лидию и дал ей имя Диодоры. В монастыре произошёл раскол, часть монахинь захотели выбрать игуменьей вновь постриженную странницу, другие противились этому. Не желая углублять споры, мать Диодора решила вернуться в Сербию с частью сестёр. Она надеялась получить там монастырь.
Во время этих ночных разговоров мать Диодора сказала мне: «Когда вы будете на юге Франции непременно найдите мою возлюбленную душу Серафиму Коноплеву и передайте ей мой привет». Я была очень удивлена этим поручением. Мы жили в далёкой Сербии, в большой бедности и я никак не думала, что попаду на юг Франции, которая казалась нам тогда недоступным миром. Но несмотря на мои возражения, мать Диодора опять повторила: «Непременно встретьтесь с Серафимой». Так и случилось, но об этом я расскажу в другой раз20.
12. Поездка в монастырь матери Диодоры (М.М. Зернова)
После моей встречи в Белграде с матерью Диодорой, бывшей странницей Лидией, меня потянуло посетить её обитель. Это было нелегко осуществить. Сербский патриарх дал в её распоряжение маленький монастырь, который был покинут после войны. Он был расположен на самой болгарской границе в окрестностях Цариброда и до него было и трудно и даже опасно добираться. На границе нередко происходили столкновения.
Однако я не оставляла этой мысли и нашла даже себе попутчицу в лице Лиды Шатаевой, молодой вдовы, члена нашего белградского братства Святого Серафима Саровского. Она, как и я, непременно хотела увидать мать Диодору и её монастырь. Мы списались и назначили день нашего паломничества. Лето 1925 года я проводила вместе с родителями в Враньской Бане; Лида жила в Белграде. Мы условились встретиться на станции в Цариброде, а оттуда идти пешком в монастырь. Накануне отъезда родители рассказали о нашем плане отцу Косте, сербскому священнику, у которого мы снимали дачу. Он пришёл в ужас и стал настаивать, чтобы мы отказались от поездки, утверждая, что нас легко могут убить на границе и что даже нашего следа нельзя будет отыскать. «Вообще – говорил он, – это не слыханное дело – двум девицам идти одним через лесные дебри». Мои родители сильно взволновались, стали расспрашивать других сербов и те единодушно подтвердили опасения отца Косты. Несмотря на уговоры родителей, я не хотела отказаться от моего намерения, и настаивала, что мне непременно нужно было увидать мать Диодору. Кроме того, уже было поздно предупредить Лиду об отмене поездки. Мне удалось, после горячих споров, успокоить родителей и добиться их согласия на паломничество, так как мой младший брат решил сопровождать нас.
На следующее утро, очень рано, мы двинулись в путь; около 3 часов мы были в Цариброде, где нас уже поджидала Лида. Я думала, что мы без труда узнаем, как дойти до обители, но, к моему огорчению, мы получали только неопределенные указания, как найти монастырь. Все очень сочувствовали нашему желанию посетить монахинь, но никто не знал, где точно находится их община и сколько до неё часов пути. Местные жители ещё не успели побывать там, хотя слухи о новой обители уже дошли до них. Монастырь был далеко в горах и, так как долгое время в нём никто не жил, то и дорога туда заросла лесом, а тропинки, ведущие к нему, были знакомы лишь пастухам.
Мы не смутились этими непредвиденными трудностями и бодро пустились в путь, узнав только общее направление, которого нам советовали держаться. Лида и я не сомневались, что мы с Божьей помощью найдём монастырь, но мой брат был менее оптимистичен. Сперва мы шли по хорошей дороге, после двух часов быстрой ходьбы мы свернули на горную тропинку, которая повела нас извилистыми зигзагами, то спускаясь в долины, то подымаясь на гребни гор. Вокруг был дремучий, девственный бор. Мы не встретили ни одной души. Тропинка стала заглухать и иногда пропадала совсем. Стало темнеть. Лида бодро распевала церковные песнопения, мы продолжали упорно идти вперёд, но не видели никаких признаков приближения к монастырю. Мой брат начал волноваться, провести ночь в лесу было рисковало, вокруг могли быть дикие звери; кроме того, мы могли по ошибке перейти болгарскую границу, а это грозило арестом и многими неприятностями. Он начал настаивать на возвращении в Цариброд. Лида и я и слышать об этом не хотели, мы верили, что мы найдём обитель.
Зажглись яркие звёзды, стало совсем темно, мы все шли и шли и вдруг к нашей величайшей радости до нас донёсся в ночной тишине отдалённый звон колокола. С удвоенной энергией мы ускорили шаги, но монастырь продолжал скрываться от нас в дебрях леса. Даже звон колокола то приближался, а то замирал. Была уже полночь, мы сильно устали, но уверенность, что мы уже недалеко от монастыря, помогала преодолевать утомление. Наконец, взобравшись на новую вершину, мы увидали где-то внизу огоньки свечей и услышали пение. Монахини служили полунощницу на дворе, стоя со свечами вокруг своей церкви.
Лида торжествовала, она верила в помощь Святителя Николая и, как она нам потом сказала, она всю дорогу просила его довести нас до монастыря. Спустившись, мы присоединились к монахиням, никто из них не выразил удивления при нашем столь неожиданном появлении в такой неурочный час. Мы попали на незабываемую службу, она длилась до двух часов утра. У матери Диодоры было тогда 30 монахинь, все они были русские из Бессарабии. Пели они прекрасно, сильными голосами, особенно поразило меня моё любимое песнопение: «Се жених грядет во полунощи и блажен раб его же обрящет бдяще, недостоин же паки его же обрящет унывающе». Это нощное бдение в лесу, под звёздным покровом, потрясло нас, особенно мой брат был восхищён красотой этой службы. Когда она кончилась нам отвели комнаты для ночлега и мы заснули крепким, счастливым сном молодости.
На следующий день мой брат решил возвращаться домой, чтобы успокоить родителей, а мы ещё остались на целую неделю в этом чудесном монастыре. Мать Диодора была строгой игуменьей, сама она питалась только отваром трав. Всё утро она проводила в молчании, монахини соблюдали трудный Афонский устав. Жили они в большой скудости, ели одни овощи, хотя у них и были козы.
Поразило меня лицо игуменьи: молодое, свежее, с нежными красками; монахини тоже были главным образом молодые, некоторые из них настоящие красавицы. Они были совсем отрезаны от мира. Только по праздникам к ним иногда приходили окрестные «селяки», сербы и болгары, совершенно разные не только по обличью и по одежде, но и по манере молиться. Сербы ставили свои свечи и недолго оставались в церкви, болгары были меньше ростом, чернее и казались более благочестивыми, но и более примитивными. Болгарки, опускаясь на колени, садились на свои ноги, часто крестились и вслух говорили свои молитвы.
Мы всецело разделяли жизнь монастыря, вставали ночью на полунощницу, не пропускали ни одной службы. Во время трапезной соблюдалось молчание, очередная монахиня читала певуче и красиво жития святых. Тут у нас случилось искушение. Среди этого благочестивого молчания на нас стал нападать мучительный смех и это повторялось за каждой едой. Мы делали всё возможное, чтобы прекратить его, но наши усилия не вели ни к чему, до самого конца мы остались беспомощными жертвами этого нежеланного смеха.
Сестра Евгения
Монахини любили беседовать с нами. Особенно запомнилась мне одна из них, сестра Евгения. Ей было лет двадцать, она была очень красива. Её небольшое тонкое лицо было освещено чудесными голубыми глазами. Она пасла коз и, по моей просьбе, охотно рассказала о себе. Её повесть произвела на меня столь глубокое впечатление, что я запомнила многие её выражения. Начала она так: «Зовут меня Евгения, я не достойна ни неба, ни земли, так как я великая грешница, простите меня». При этих словах она низко поклонилась мне. Это введение так тронуло меня, что и мне захотелось поклониться ей до земли и просить её простить меня.
Из дальнейшего рассказа выяснилось, что она была родом из Одессы, её мать до революции служила прислугой, отец и брат стали большевиками и отреклись от Бога. Мать её сильно горевала и Евгения решила поступить в монастырь, чтобы замаливать грехи отступников – отца и брата. Она была лучшей ученицей в школе и получила в награду сочинения Пушкина. Рассказав это, она меня спросила: «А вы читали сочинения этого писателя? Я очень полюбила его!» Тут она прибавила: «Я даже знаю много его стихов наизусть, а одно есть у меня особенно любимое, хотите я вам прочту его?» Я, конечно, попросила её это сделать и с нетерпением ждала узнать, какое же стихотворение будет выбрано красавицей монахиней? К моему великому изумлению сестра Евгения стала читать с большим чувством: «Был на свете рыцарь бедный». Это было любимое стихотворение Достоевского, вокруг которого он построил трагическую, раздвоенную любовь князя Мышкина к Аглае и к Настасье Филипповне. Я была потрясена до слез всей необычайностью этой сцены: монастырь, затерянный в дебрях Балканских гор, русская инокиня, читающая мне стихи Пушкина, в которых звучала поэзия средневекового рыцарства с его культом «прекрасной дамы», и всё это на фоне большевистской революции, выбросившей нас в этот могучий лес на границе между Сербией и Болгарией.
Сестра Евгения знала хорошо всего Пушкина, она особенно ценила «Станционного смотрителя». «Это как сама жизнь» – говорила она. Рассказала она мне также необычайный случай из своей жизни. Когда она решила по благословению своей матери принять монашество, то уже началось гонение на Церковь и большевики стали закрывать монастыри. Поэтому ей пришлось перейти границу Румынии и в Бессарабии она нашла обитель, готовую принять её. Иноческий подвиг, уставные службы, долгие молитвы полюбились ей, но её тихая жизнь в обители длилась недолго. Сестра Евгения была вырвана из неё приходом молодой девушки, попросившей временное пристанище в монастыре. «Она была совсем особенная» – сказала моя собеседница, – «и руки у неё были не такие, как у нас и всё у неё было другое». О себе эта гостья ничего не говорила, но пошёл слух, что она не простая девушка, а сама великая княжна, спасшаяся от своих убийц–большевиков и теперь скрывающаяся под видом послушницы.
Когда эти слухи распространились и люди стали приходить в монастырь, чтобы посмотреть на таинственную незнакомку, она так же внезапно исчезла, как раньше появилась. После её ухода сестра Евгения не имела больше покоя. Она не могла дольше оставаться в монастыре. Бросив всё, она пошла разыскивать беглянку. Поели долгих поисков ей удалось найти её, живущей в маленьком домике, в полном уединении. Незнакомка приняла сестру Евгению, сказав: «Хорошо, будем жить вместе, как две сестры». И жили они душа в душу и была моя рассказчица счастливой, но вскоре снова поползли слухи о великокняжеском происхождении отшельницы и снова она бесследно исчезла. На этот раз все попытки отыскать её остались бесплодными и сестра Евгения вернулась в свой монастырь.
Быстро пронеслись дни нашего пребывания в обители и пришла пора нам собираться домой. При прощании у меня была знаменательная беседа с матерью Диодорой, она сказала мне: «Я знаю, что у вас есть стремление к монашеству; но это не ваш путь, ваша дорога лежит на Запад». Она тут снова повторила слова, сказанные ею мне в Белграде: «Когда вы будете во Франции, не забудьте передать мой привет Серафиме Ивановне Коноплевой»21.
Мать Диодора считала, что монашество в его привычных формах приходит к концу. «Чтобы быть инокиней в современном мире, надо быть пламенной», говорила она, «таких теперь почти нет. А те, которые идут в монастырь лишь по увлечению, то о них грустно и думать».
Сибирская богомолка
Лида и я ушли из монастыря рано утром обновлённые. Шли мы счастливые и дружные, земля пела под нашими ногами. Узкая тропинка то подымалась, то спускалась. Мы прощались с горами, с лесом и со святой обителью.
На середине пути мы сели отдохнуть под большим дубом,– вдруг из-за поворота дороги показалась фигура, совершенно поразительная. К нам приближалась настоящая русская богомолка, повязанная платком, с палкой в руках, с котомкой за плечами. Подойдя ближе, она спросила: «Сеструшки, я слыхала, что здесь монастырь есть. Так вот: как пройти к нему?» Это была маленькая, но крепкая старушка с выдающимися скулами на обветренном лице, с живыми, светлыми глазами; от неё веяло русским севером, таким далёким от этих гор и лесов. Мы закидали её вопросами: «Кто вы, как сюда попали, почему вы решили, что мы говорим по-русски?». Она села рядом, охотно ответила на все наши вопросы и рассказала о себе.
Звали её Ксенюшка (а нас она сразу начала звать Марьюшка и Лидьюшка), муж её был зажиточный крестьянин, родом они были из Сибири. Ещё до войны муж увидел во сне, что антихрист хочет завладеть русской землёю, и услышал голос, звавший его на дело проповеди. Он разделил имущество между детьми, завещал им жить в мире по Божьему закону, жалеть нищих и помогать им, а сам решил начать странничество. Ксенюшка последовала за ним. Называла она своего мужа старчиком Романом. Так стали они ходить по всей Руси. «А Рассея наша – говорила она – без конца и края». Обошли они все обители, поклонились мощам многих угодников, встречали и праведников, и грешников, как среди монахов, так и среди паломников. Началась война, а за ней пришла и революция. После неё многие стали слушать старчика и каяться, даже красноармейцы обращались к вере. Был же ему дан особый дар трогать окаменевшие сердца. Его проповеди навлекли на него гонение от большевиков, кончилось всё арестом, схватили их где-то далеко на севере около Архангельска и повели под конвоем в концентрационный лагерь. Когда, однажды, их стражник заснул, «старчик сказал мне» – рассказывала Ксенюшка – «бежим», и мы бросились бежать; я совсем изнемогла, а старчик всё повторял «бежим, бежим. Наконец, нам удалось спрятаться в такой непроходимой глуши, где никто никогда не бывал и там мы провели всё лето. Верьте мне или не верьте – прибавила странница, – но мы выжили только потому, что Бог посылал нам небесную манну. Когда мы в первый раз получили её, то старчик встал на колени и сказал: «Господи, вот я не верил, что Моисей имел манну в пустыне, а теперь Ты ею же питаешь нас». Так мы провели всё лето и не голодали, но когда приблизилась зима, то стало ясно нам, что следует двигаться на юг. Пешком мы пересекли всю Россию, без денег и документов, но тогда ещё было много добрых людей, принимавших странников и дававших им кров и пропитание». Кончила Ксенюшка своё повествование рассказом, как им удалось перейти красную границу, перебраться в Польшу и даже достать достаточно денег, чтобы доехать до Болгарии. Старчик знал, что оставаться в России было ему невозможно. Он чувствовал приближение смерти и хотел умереть на Святой Горе. Жене же он советовал постричься в одном из женских монастырей. В Болгарии они расстались, Ксенюшка шла к матери Диодоре, чтобы исполнить совет своего мужа.
Мы слушали странницу с глубоким волнением. Она была для нас подлинным осколком святой, верующей в чудеса Руси. Для Лиды, выросшей в городе, это была первая встреча с православным народом. Она в то время мучилась вопросом о христианском отношении к войне. Она шёпотом сказала мне, что хочет спросить мнение об этом нашей странницы. Я попыталась отговаривать её, считая такой трудный вопрос неуместным. Лидия всё же задала его. Ксенюшка нисколько не смутилась, наоборот, живо отозвалась на него, сказав: «Старчик часто говорил о войне, она началась на небе и начали её не мы, а ангелы и не нам дана власть прекратить её, мы можем только выбрать ту сторону, на которой хотим сражаться. Мы можем быть на стороне ангелов света или ангелов тьмы. А кончится война только после страшного суда, когда каждый получит своё воздаяние».
Этот неожиданный ответ поднял вопрос о войне на иную, высшую плоскость, чем та, на которой мы спорили о нём в нашем белградском кружке. Лида была удовлетворена и я тоже. Простились мы со странницей с большой любовью. Она дала мне на память свою фотографию со старчиком, снятую в Польше, которая до сих пор хранится мною.
