Продолжаем публикацию глав из книги За рубежом: Белград – Париж – Оксфорд: хроника семьи Зёрновых (1921–1972)
7. Четыре года в Сербии (Из писем к другу) (С. М. Зернова)
Я хотела бы, чтобы вы вошли в наш домик на Сеньяке, в наш «Ковчег». Вошли незаметно, стали бы в дверях и заглянули в нашу комнату. В углу перед иконой горит лампада, жарко накалена маленькая чугунка и около неё на опрокинутых ящиках сидим мы с сестрой. Она пишет дневник, а я читаю письмо от дорогого мне человека. Он служит в пограничной страже, далеко в горах. Внутренне я живу только им, но скрываю это ото всех. На большом ящике, заменяющем нам стол, тускло горит керосиновая лампа. Машенька Львова, нагнувшись над большими листами, переписывает бесконечные статистические цифры – это наш главный заработок. У противоположной стены, забравшись с ногами на кровать, сидит Ирина Степанова, окружённая книгами, и готовит доклад о крепостном праве для нашего студенческого кружка. На другой кровати дремлет старушка Ольга Васильевна Обухова, приехавшая из Хоповского монастыря на три дня. Мы уступили ей одну из кроватей, кто-нибудь из нас будет спать на полу.
Так проходит наш вечер. Но вот сестра отрывается от дневника и говорит: «Ириша, что ты хочешь сказать о крепостном праве?» – «Оно величайшее зло» – отвечает Ирина. «Зло, поскольку люди злы», – возражает сестра. «Как не зло само по себе!» – возмущается Ирина, вскакивает с кровати и несётся к печке. Начинается горячий спор. Теперь далеко за полночь будут раздаваться их возбуждённые голоса.
На следующий день доклад Ирины. Нас в кружке 30 человек. Почти с каждым у нас – личная дружба. Мы встречаемся на лекциях, в маленьких кафанах. Когда есть деньги, заказываем тарелку сербской «фасули» и пьём «кафу».
Большим событием в нашей жизни была встреча с профессором Василием Васильевичем Зеньковским. Произошла она случайно. Однажды я опаздывала на лекцию о французской литературе. Профессор был строгий. Приоткрыв дверь и увидав, что лекция началась, я быстро проскользнула в соседнюю залу. Через несколько минут в неё вошёл незнакомый мне профессор. Он был среднего роста, с небольшой бородкой. Говорил он по-сербски чрезвычайно плохо, все время примешивая русские слова. Мне казалось, что я одна по-настоящему понимала его. Он роздал всем листки бумаги и сказал, что на этот раз вместо лекции будут «тесты». Они были самыми разнообразными, например мы должны были записать слова, которые приходили нам в голову в течение одной минуты. Это было практическое занятие психологией. Я писала быстро, не задумываясь, мои мысли были в соседней аудитории – скоро начинались экзамены и было обидно, что пропускаю нужную лекцию.
Через несколько недель какой-то сербский студент сказал мне, что на доске уже давно висит записка, в которой профессор Зеньковский просит студентку Зернову обратиться к нему. Это было для меня полной неожиданностью. На следующий день я нашла его. Он оказался тем профессором, который устраивал «тесты». Что-то в моих ответах заинтересовало его. Мы сразу перешли на русской язык, он начал расспрашивать меня, я рассказала ему о нашем кружке, он попросил разрешения прийти на следующее собрание.
Не все члены кружка отнеслись благожелательно к его приходу. Особенно протестовал Константин Керн. «У нас не класс, – говорил он, – зачем он нам нужен!». Я оправдывалась как могла, объясняя, что он милый и придёт лишь раз. Но вышло иначе. Он сделался верным членом кружка и незаменимым другом многих из нас. Разговоры и переписка с ним, поездки с ним на студенческие съезды были вдохновением моих студенческих лет. Они раскрывали передо мною новые горизонты и давали силы для жизни. Я навсегда благодарна ему за его внимательный подход к каждому из нас, за его любовь и понимание. Я преклоняюсь перед одарённостью этого большого русского человека.
Вскоре случилось другое событие, перевернувшее всю нашу жизнь. Однажды холодным мартовским утром почтальон принёс на имя брата телеграмму. Какой-то американец, представитель «YМСА», просил разрешения присутствовать на нашем кружке. Немедленно начались у нас обсуждения и догадки. Как он узнал о нас? Что ему нужно от нас? Представитель «YМСА» казался многим непременно масоном, имеющим целью разрушить Православие. После горячих споров было все же решено «воочию» увидеть врага и «возлагая упование на Бога», мы послали телеграмму американцу, приглашая его встретиться с нами. Очередной доклад был отменен, мы решили просить гостя провести с нами беседу, чтобы сразу обличить его в ереси и разгадать его планы.
В назначенный день и час наш порог переступил человек высокого роста, с большим с горбинкой носом и с грустными глазами, кротко смотрящими через роговые очки. После пропетой молитвы, он был посажен на самый «комфортабельный» ящик и ему было предложено прочесть доклад. Он не ожидал этого, был смущён и стал объяснять на ломаном русском языке, что приехал познакомиться с нами и хотел бы узнать, чем мы занимаемся. Провести нас было не легко. Под дружным натиском всех участников кружка, американец принуждён был сдаться и начать свой доклад. Мистер Холлингер открыл первую главу Евангелия от Марка и решительно пренебрегая буквой «Ы», стал говорить. «И вот Иисус увидал рибака. Кто бил этот рибак? А вот это бил Симон. Кто может сказать если бил брат у Симона?» Мы все сосредоточенно молчали. Он продолжал, «Ви не знаете? Да, бил брат. Как его звали? Кто знает? А вот его звали Андрей. А сколько было учеников? Не знаете? Это хорошо знать. Хорошо читать Евангелие, там сказано о Боге, о нашем Спасителе, а Он бил Иисус Христос».
Так продолжал он толковать нам Евангелие – элементарно, но с подлинной верой и доброжелательством ко всем нам. Мы не выдержали, нам стыдно стало за наше молчание, введшее его в заблуждение о нашей богословской безграмотности. Наши сердца открылись перед ним. Первым заговорил С. С. Безобразов. Он объяснил, что среди нас имеются студенты богословы, что он сам преподавал Новый Завет в Петрограде, что в данное время мы изучаем святых отцов и охотно поделимся с ним методами нашей работы. Потом заговорили все сразу, перебивая друг друга, и благодаря нашего гостя, что он приехал к нам. Он горячо отнёсся к нам и начал с большим чувством рассказывать нам о своей встрече с православием в России, о своей любви к нашей Церкви и о желании помочь объединению верующей молодёжи.
Ральф Гарвеевич Холлингер сделался нашим другом. Отголоски масономании ещё звучали некоторое время, но они были постепенно изжиты, – в чем нам много помог епископ Вениамин. Мы пригласили его принять участие в обсуждении вопроса – допустимы ли наши поездки на международные христианские конференции? Владыка внимательно выслушал наш рассказ о беседе с американцем. Моему брату хотелось верить в искренность западных христиан, Н. М. Терещенко, наоборот, утверждал, что мировая масонская организация хочет обманом заманить нас в свои сети. Когда все высказали свои мнения, Владыка заговорил тихим голосом, смотря куда-то вверх. «Во время слов Терещенки – сказал он, – я старался заглянуть в своё сердце и увидал, что там тяжело, тяжело. Значит не было правды в этой боязни масонов, – и разве дьявол не страшнее их? Но и его не надо бояться без меры. Конечно, надо быть зрячим, но Господь милостив, Он поможет. Раз зовут, надо пойти. Поезжайте со смирением и молитвой, может быть приходит время, когда православные должны начать помогать другим христианам». Мы все жадно слушали Владыку. Каждое его слово наполняло моё сердце радостью и благодарностью Богу.
Приезжали к нам и другие епископы: Митрополит Антоний, особенно любивший Керна, и называвший меня «премудростью»; Феофан Полтавский, маленький, худенький, святой; Гавриил Челябинский, плакавший, когда он говорил о красоте Православия и Николай Охридский (1880–1956). Он получил образование в России и в Англии и произвёл на нас огромное впечатление. Он был похож на ветхозаветного пророка, весь пламенный, затаивший в себе громадную силу.
Как-то во время беседы, он неожиданно обратился к нам с вопросом: «Верите ли вы, что Бог слышит ваши молитвы и может исполнить ваши мольбы? Или же ваши молитвы – пустые слова, не достигающие Бога?» Мы в один голос ответили ему, что верим в силу молитвы. Он задал нам новый вопрос: «Любите ли вы свою родину? Хотите ли вы её спасения? Свободы веры в России?» Эти вопросы удивили нас. Разве он не знал, что мы все ждём освобождения России от безбожной власти? В ответ на наши возгласы, владыка властно сказал: «Встань тот из вас, кто, веря в силу молитвы, денно и нощно вопиет к Богу, моля Его спасти Россию». Никто не встал.
Прошло много лет, наступила Вторая Мировая война. Владыка Николай был арестован немцами и сослан в лагерь Аушвиц. Он остался жив. Коммунисты запретили ему вернуться на родину, и он попал в Америку. Мои американские друзья пригласили меня погостить у них после войны. Я узнала, что владыка живёт в Чикаго и решила поехать к нему, хотя это было и дорого, и сложно. Я позвонила в сербскую церковь, чтобы узнать его адрес, и вдруг мне сказали, что владыка на три дня приехал в Нью-Йорк. Это был подарок неба!
Мы встретились. Он постарел и осунулся, но взгляд его чёрных глаз по-прежнему проникал в сердце. Мы начали говорить о судьбах мира, о Церкви, о России. «Владыка, – спросила я его, – страдания и лишения концентрационного лагеря убивают или оживляют духовную жизнь? Я знала верующих людей, у которых не было сил молиться, все было сосредоточено на куске хлеба, на луковице, на кружке горячей воды».
И владыка ответил: «Сидишь в углу и повторяешь: я пыль, я пепел, возьми душу мою. Вдруг душа возносится и видит Бога лицом к лицу. И не можешь вынести и говоришь Ему: не готов, не могу, верни обратно. И снова сидишь часами и повторяешь: я пыль, я пепел, возьми душу мою, и опять возносит Господь. Если бы было возможно, я отдал бы всю остающуюся жизнь за один час пребывания в Аушвице».
Он поднял голову посмотрел мне прямо в глаза. Я не смогла вынести этого взгляда – на меня смотрели глаза человека, который встретил лицом к лицу Бога.
Ещё говорил он мне: «Подходили ко мне тюремщики и спрашивали, издеваясь: «Веришь ли ты, что Иисус Христос был Богом?», а я отвечал им – «нет». Они начинали смеяться и переспрашивать, – «так ты больше не веришь?» Тогда я говорил – «не верю, а знаю». Они раздражались и уходили. Потом снова начинали свои расспросы: «Твой Иисус был сыном жидовки?» – «Нет», – возражал я. – «А чей же Он тогда был сын?» – «Сын человеческий» – отвечал я, и они не знали, что на это сказать».
Владыка Николай был столпом сербской Церкви, пророком и молитвенником. Теперь он умер и видит уже постоянно Бога лицом к лицу.
Кроме нашего богословского кружка, кроме церкви, в которой мы старались не пропустить ни одной службы, был у нас ещё один источник духовных сил. Это был Хоповский монастырь, и в нём – наш духовник и утешитель, отец Алексей Нелюбов (1879–1937). Во все трудные минуты жизни мы ездили на паломничество в Хопово и ходили к нему на исповедь. Чтобы попасть туда, надо было сначала ехать на поезде до города Румы, а оттуда идти пешком 18 километров.
Отец Алексей, и строгий и бесконечно благостный, любил каждого из нас, разделял наши радости и горести, наставлял нас, утешал, прощал и вымаливал14.
Однажды, перед экзаменами, я поехала говеть в Хопово и провела там воскресенье. На следующее утро я встала в 2 часа, чтобы не опоздать на ранний поезд в Белград. Сестры разбудили меня и выпустили через окно. Весь монастырь ещё спал. Была тёплая, звёздная ночь. Мне было легко и радостно идти по прямой дороге, по сербской православной земле. Я отошла шесть или семь километров. Мои шаги звонко раздавались в тишине ночи. Вдруг впереди, рядом с дорогой что-то стало шевелиться. «Может быть это заяц», – подумала я и продолжала свой путь.
Но это оказался не заяц, из канавы поднялся громадный, страшный оборванец и пошёл следом за мною. Господи, как мне стало страшно! Он догнал меня и спросил, – «Куда идёшь?» – «В Руму», – ответила я. – «Ты девица или замужняя?» – «Девица». – «Почему одна ходишь ночью?» – «Ходила в монастырь молиться, я студенкинья, рускинья, отпусти меня». – «Что у тебя в чемодане?» – «Полотенце и мыло». Он продолжал идти рядом что-то обдумывая. Я так молилась Пресвятой Богородице. Наконец, он сказал: «хорошо, иди». Повернулся и лёг снова на краю дороги. Я узнала потом, что, когда я ушла, проводившие меня сестры не пошли спать, а стали молиться за меня. Это жизнь человеческая. Это все моя жизнь.
Перед отъездом во Францию я опять поехала в Хопово. Вдова генерала Алексеева попросила меня взять с собою четырёхлетнего мальчика Серёжу Солнышкина, и оставить его в детском приюте. Серёжа был маленький, тоненький, весь беленький, с голубыми глазами и белыми ресницами. В поезде он спросил: – «Тётя Шоня, ты моя?» – «Да» – сказала я. Он улыбнулся, довольный и счастливый. Как будто хотел сказать: «Я ведь знал, что ты моя». Некоторое время мы ехали молча, – вдруг опять вопрос: «Ты знаешь, где мои папа и мама?» Я испугалась, не находя, что ему ответить. Его мать внезапно умерла, а отец, не выдержав горя, застрелился. «Хочешь, покажу?» – предложил Серёжа. Он слез со скамейки, взял меня за руку, подвёл к окну и, подняв свой тоненький пальчик к небу, промолвил, – «видишь небо? Они там». Так Серёжа Солнышкин вошёл в моё сердце.
Когда на следующий день я пришла в Хоповский детский приют, Серёжа кинулся ко мне. Мы сели с ним рядом на скамеечку и молчали. Мы оба были счастливы. Скоро остальные дети окружили нас. Тогда Серёжа встал, ушёл в другой угол комнаты и сел там один, вопросительно глядя на меня. Я поняла, что он меня ждал, потому что я была «его». Я подошла к нему, он опять начал улыбаться, и мы были вновь счастливы вдвоём. Перед моим отъездом я взяла Серёжу в церковь. Я подвела его к иконе Богородицы и сказала ему: «Приходи сюда молиться, если тебе будет грустно, и молись тоже обо мне». Я не знала, мог ли четырёхлетний мальчик понять мои слова, но не умела по-другому говорить с ним.
Когда через год, уже из Франции, я приехала в Сербию и опять побывала в Хопове, то отец Алексей, встретив меня, сказал: «У вас тут есть молитвенник. Однажды, когда я молился один в церкви перед чудотворной иконой, чья-то маленькая ручка взяла меня за руку. Рядом со мною стоял тоненький, беленький мальчик. За тётю Шоню помолимся, – промолвил он мне». С тех пор отец Алексей часто приводил Серёжу в церковь и они вместе молились.
Когда я пришла в приют, Серёжа сразу узнал меня, – и радости нашей не было конца. А через два года я получила известие о смерти Серёжи. Он заболел туберкулёзным менингитом. Перед смертью он ослеп и попросил, чтобы его тельце покрыли бумажными иконами. Он лежал и все время гладил их своими маленькими ручками. Я верю, что Серёжа молится теперь за меня Пресвятой Богородице. Это все моя жизнь, это милости Божьи ко мне, грешной.
Кроме отца Алексея был у нас ещё и другой духовник, отец Кирик, приехавший с Афона просить короля Александра взять под своё покровительство русские монастыри. Я никогда не забуду моей первой исповеди у него. Я шла к нему со страхом и трепетом. Он был афонский старец, проведший всю жизнь в молитве и подвигах, – как смела я идти к нему! Когда я вошла в комнату, где он исповедовал, он из её глубины протянул ко мне свои руки со словами: «Гряди, гряди, голубица». Он был совсем седой, с ясными, прозрачными, голубыми глазами. От его слов, от его ласки, от его детского чистого взгляда я стала сразу плакать. Я знаю, что слезы на исповеди – это посылаемая Богом благодать. Они несут покаяние, они открывают нами забытые грехи. Первым вопросом отца Кирика было: «Часто ли «он» мучает вас?» Сначала я не поняла, кто это «он», и стала вспоминать всех, кто меня любил и кого я мучила и потому мучилась и сама. Но это был другой «он». Отец Кирик спохватился и стал говорить: «Да, да, конечно, вы не понимаете, я забыл, что здесь в миру «он» вас оставляет в покое, «он» и так всем здесь вертит и «ему» незачем открывать своего лица. Уповайте на Господа, и Он не оставит вас. Господь, как любящий отец. Помните это всегда. Протяните Богу руку, чтобы он вёл вас, и тогда все в вашей жизни будет хорошо». Я слушала его и плакала благодарными слезами. Когда даёшь руку Богу, то живёшь в другом плане, идёшь не по земле, а чуть-чуть повыше, тогда каждый день нов и прекрасен, тогда нет серых будней и скучных, ненужных людей, тогда на исповеди видишь свои грехи и даются слезы, чтобы оплакивать их, тогда сердце открыто для Божьей благодати.
Отец Алексей, отец Кирик, владыка Вениамин и многие другие пастыри помогали нам «не загасить огонька», и с этим огоньком мы шли в мир и друг ко другу, радуясь нашему единству, найденному в Церкви и в вере.
Наша жизнь всегда связана таинственными нитями с землёй, на которой мы живём. В Сербии была лёгкая земля, родная нам, как младшая сестра. Мы были связаны с сербским народом, хотя вначале мы мало знали сербов. Некоторые из них запечатлелись навсегда в моей памяти. Около университета был маленький магазин, мы покупали в нём бумагу, карандаши. Хозяин был другом русских, я с радостью ходила к нему. Он предложил мне платить раз в месяц. Когда я пришла расплачиваться, он сказал, что счёт не готов и просил заплатить через три месяца, потом отложил на шесть, а затем и на весь год. Я испугалась, что мне трудно будет заплатить такой большой счёт. Я собрала деньги и пришла, чтобы расплатиться. Он вынес длинный список, но, не показав его мне, разорвал на части. «Если бы все русские в Сербии покупали бы у меня, – сказал он, – и я не брал с них ничего, то и тогда я не мог бы отплатить и сотой доли того, что сделала Россия для моей страны».
Были такие люди в Сербии, и они связывали нас с их прекрасной страной.
8. Первая любовь (Из писем к другу) (С. М. Зернова)
Я обещала написать вам о моей первой любви. С тех пор как я себя помню, я жила любовью. Она так часто заливала моё детское сердце, нахлынув, как волна, странная, непонятная и всё захватывающая. Такие приливы любви были у меня к матери, к тёте Мане, к сестре и к другим людям. Но Николай Семёнович Шокотов15 был моей первой сознательной любовью. Она началась в самые трагические дни нашей жизни, когда наша семья вместе с разбитой Белой Армией отступала по Военно–Грузинской дороге. В косынке сестры милосердия я пыталась помочь больным и раненым. Он был одним из них. Я встретила его снова в госпитале в Сураме, где я продолжала мою работу. Он поправился и уехал в Крым, мы остались в Грузии. Я не знала жив ли он или погиб. Потом мы оказались в Константинополе. Это была эпоха, когда всё рушилось, когда хотелось успеть полюбить. Мне шёл двадцать первый год.
И вот случайно мы встретились на улице Стамбула. Ему предстояла новая операция. Мы с сестрой навещали его в госпитале. Он держался сухо со мною, но за этой суровой поверхностью прорывалось иногда что-то другое. Перед тем как выписаться из больницы, он сообщил мне, что на днях отправляется со своей воинской частью на пограничную службу в Югославию.
Однажды наша весёлая компания решила уехать на весь день на прогулку. Я отказалась, мне хотелось одиночества. Когда любишь, так сладко быть одной. А потом я ещё и ждала. Я сидела одна, читая переписку Гоголя с друзьями и отмечая на полях мои мысли. Кто-то постучал в дверь. Она открылась – это был он. Он вошёл очень просто, как будто иначе и не могло быть, как будто это было условлено между нами, как будто я ожидала его.
Он встал против меня, прислонившись к стене и стоял так долго, молча, сияющими, полными любви глазами смотря на меня. «Я пришёл, – наконец сказал он – чтобы сказать вам, что я вас люблю. Я любил вас всегда, с первого взгляда, но я знал, что я не должен вас любить и я боролся. Я уезжаю через два дня, и я хочу, чтобы вы это знали, Васильки, чтобы вы не грустили и не мучили себя». Он говорил как бы сам с собой, иногда закрывая глаза и как бы смотря внутрь себя. Я слушала его молча, опустив голову. В комнате было очень тихо и мне казалось, что я слышу, как бьётся моё сердце. Я знала, что он уедет и что ничто не может остановить его.
«Не отвечайте мне ничего, – сказал он – я приду к вам завтра. Мы уйдём куда–нибудь, чтобы мне ещё в последний раз побыть с вами». Он хотел уйти. «Не уходите, подождите» – попросила я и протянула ему мою книгу; на её полях были мои мысли, всегда обращённые к нему, как будто я читала вместе с ним. Он взял её, открыл, улыбнулся и, не сказав ни слова, ушёл.
Я осталась одна. Я не знаю, была ли я счастлива. Он сказал, что любит меня, но говорил как будто с самим собой. Я думала, что любовь – это другое, что это жизнь и простота. Почему он так ушёл? Почему он уезжает? Побежать за ним? Но может быть он опять встретит меня холодно и сухо? Любовь хрупка и пуглива, особенно в молодости, когда наша жизнь перемешана с нашими фантазиями и мечтами. Я не побежала за ним. Мне казалось, что это был сон. Я ждала завтрашнего дня. Я так мучительно ждала его. «Но может быть – думала я – он передумает и не придёт». Но он пришёл, я услыхала его шаги на лестнице, открыла ему дверь и мы вышли на улицу.
Я шла рядом с ним по этой знакомой улице, где столько раз проходила с тоской о нём. Теперь я шла счастливая и весёлая и уверенно и смело говорила с ним. «Куда мы идём? Может быть мы идём в тот заколдованный лес, где вы когда-то давно, давно (это было в Сурами) собирали для меня фиалки? Это было ведь тогда, когда вы не любили меня!» – «Я всегда вас любил, Васильки». – «Но иногда вы были таким не милым со мною?» – «Неужели вы не понимали, неужели не чувствовали, – говорил он – что вам не надо было знать о моей любви. Вы так молоды, перед вами вся ваша жизнь! Простите меня, что я огорчал вас!» – «Но теперь вы не будете запрещать себе любить меня?» – спрашивала я.
Он привёл меня в тишину заброшенного сада. Мы подошли к низкой стене, перед нами открывался вид на Босфор, на золотящееся от солнца море, на высокие, тёмные кипарисы. Я стояла рядом с ним. Когда-то давно, в Сураме, мы стояли так же рядом, смотря на поля ржи. Как я ждала от него тогда одного ласкового слова, но он не сказал его. А теперь всё было иное. Он стоял с закрытыми глазами, но я не могла смотреть на его лицо. Мы стояли долго, долго, потрясённые, потерянные. Кругом был покой, а над нами высокое, южное небо. «Господи, – думала я – удержать этот день, не пропустить ни минуты...».
Он ни разу не прикоснулся ко мне, не положил свою руку на мою, но это было не нужно. От него лилась на меня такая нежность, такой свет исходил из его странных, таких когда-то непроницаемых, а теперь открытых передо мною глаз. Только один раз, когда я подошла к нему поближе, он вдруг побледнел и сказал: «Васильки, не подходите ко мне, будьте милосердны...». Я тихо отошла и смотрела на Босфор.
Он проводил меня домой, не сказав, увижу ли я его или нет до отъезда. Весь следующий день я ждала его, но он не пришёл. Поздно вечером, когда все уже спали, кто-то чуть слышно постучал в дверь. Я кинулась открывать. Передо мной стоял молоденький офицерик. Он принёс мне письмо. Я убежала к себе в комнату: на небольшом листке, вырванном из записной книжки, стояли слова: «Софья Михайловна, я не могу жить без вас. Ваш Н. Ш.».
Я знаю, вы тоже получали такие письма, вы тоже знали такое счастье – счастье от сознания, что здесь у вас, в ваших руках находится кусок бумаги со словами, от которых замирает и падает сердце... И завтра он уезжает, как это возможно? Завтра оборвётся всё? Всё в жизни обрывается, думала я, немного позже, немного раньше, но обрывается всё. И рядом со счастьем всегда бывает боль.
На следующий день он пришёл под вечер. Он был спокойный и радостный. «Пойдёмте со мной» – попросил он. Мы молча шли по улицам. Я не спрашивала его, нужно ли, чтобы он уехал. Я знала, что всё было кончено, что ничего нельзя изменить. Но и у меня на сердце было чувство покоя и счастья. Вот так идти с ним долго, долго... Мы вышли на узкую улицу, спускающуюся к морю. Внизу виднелась гавань и стоящий на рейде пароход. «Вы не пойдёте дальше, Васильки, я не хочу, чтобы вас видели. Мы расстанемся здесь». В его голосе и каждом его жесте была такая забота и теплота. Он взял мою руку и стал целовать. Он целовал её долго, нежно и трепетно. Вокруг нас была тишина наступающего вечера, никто не прошёл мимо нас. Он всё не выпускал моей руки, он всё больше пронизывал меня своей силой и нежностью и моё сердце всё больше наполнялось щемящей тоской. Настоящая любовь всегда несёт тоску, тоску о рае, о недосягаемом счастье, потому что настоящее счастье всегда недостижимо.
Я знала, что он весь отдавался мне, не стараясь больше скрыть и заглушить свою любовь. Я знала, что я нужна была ему для его жизни. Я была той женщиной, которую он искал и нашёл и которая ускользала от него навсегда. Я тоже знала, что это не была страсть, желание физического обладания и поэтому я не чувствовала себя униженной и виноватой. В первый раз, этот замкнутый и гордый человек отдавался весь своему чувству и был открыт передо мной до конца. «Васильки, радость моя, счастье моё! Я никогда не огорчу вас больше, простите, простите меня, что я так долго скрывал от вас мою любовь!» Но нам уже не нужны были никакие слова. Он смотрел мне в глаза последним, долгим взглядом любви. Внизу послышались отрывистые тревожные гудки парохода, он всё не выпускал моей руки. И мне казалось, что у нас одно сердце, переплетённое одной тоской. Он ушёл. Если мы храним в сердце память, вечную память, она как непрекращающаяся жизнь!
Он писал мне длинные письма, похожие на дневники. В них он рассказывал мне всё, чем он жил, свои мысли, тревоги, надежды. Они жили на албанской границе, в палатках, среди величия и красоты гор. Его письма были особенные, как и он сам был не такой как все16. Хотя каждый человек особенный, если он нас любит и если мы любим его, если мы умеем раскрыть то, что таится в его сердце, ту тайну, которую несёт в себе каждый человек.
Я тоже писала ему, как и он; ждала его писем, жила ими17. Вероятно мои письма были мучительны ему. Однажды он мне написал: «Знаете, Солнышко, сейчас перечитал ваше дорогое письмо, и мне так больно, что я не могу в полной мере, которая удовлетворила бы меня, ответить вам. Сколько глубокой радости и желания жить вы мне даёте. Как жаль, что я не умею больше рассказывать сказки. Я чувствую себя как птица, которая долго, долго была в клетке и когда ей пришла возможность опять лететь, ею крылья уже не могут подняться, чтобы рассекать воздух. Моя любовь к вам не изменилась, но она всё глубже уходит от жизни. Она уже не может быть свободной под лучами солнца». В этих словах была правда и для него и для меня. Моя любовь к нему тоже уходила куда-то на дно, отрывалась от реальной жизни. Хотя может быть она никогда и не была связана с ней.
Мы уехали в Сербию. Я поступила в университет, надо было строить жизнь, снова бороться за существование. Новые встречи, новые увлечения. Всё это отрывало меня от Н. С. Он, конечно, это чувствовал, да я и не скрывала ничего от него. Однажды он написал мне, что между нами лежит одно непреодолимое препятствие – это то, что он родился на 15 лет раньше меня, что от этого его любовь ко мне ещё глубже и сильнее, но только, что он мог дать мне, затерянный в горах на пограничной страже? Этот вопрос никогда не вставал передо мною. – «Может быть – думала я – он устал любить меня» и я решила «проверить» и «убедиться» и написала ему: «Пусть это будет моё последнее письмо». В самой глубине сердца, я знала, что поступаю неправильно, я теперь так знаю, что надо всегда слушать этот голос нашего сердца. Но я всё-таки послала это письмо. Я так ждала, что он ответит, что он, как прежде, скажет: «Нет, Васильки, я вас никому не отдам...». Но он не отвечал. Я каждый день бежала домой в надежде найти его письмо, увидать его знакомый почерк. Сколько раз я решала написать ему, но что-то меня удерживало, какая-то глупая гордыня, и я молчала. Когда, наконец, после многих месяцев, я написала ему, письмо вернулось, не застав его, его часть перевели куда-то, и он не оставил адреса. Вскоре мы уехали в Париж.
Спустя восемь длинных лет я случайно узнала его адрес и написала ему. Он мне ответил: «Ваше письмо я получил вчера, и сегодня я шлю низкий поклон моему Солнышку. Я беру ваши руки, целую их и опускаюсь около вас на землю. Я хочу поцеловать ваши колени и, приникнув к ним, быть так долго, пока не отдохну, не начну быть из мёртвого живым, пока не смогу хорошо улыбнуться Василькам и сказать: есть силы, есть смысл жизни. Давно в Константинополе я сказал одной необычайной девушке цветов синего неба и спеющей ржи, что я её люблю... Потом мы расстались, но любовь была так огромна и чиста, что не было земных расстояний и времени. Я никогда никого не любил до вас, Солнышко, я всю любовь отталкивал и знал, что та любовь, которую я не смогу оттолкнуть, будет моя единственная любовь.
И я вас не отдам никому... Нет у меня до самого последнего времени дня, чтобы я не жил вами... Целую ваши руки, мои руки. Ваш Н. Ш.».
Это письмо всколыхнуло во мне всё, всю мою молодость, всю романтику моей встречи с ним. Я читала его и перечитывала. Я плакала над ним, как плачут над умершим. Я знала, что теперь поздно, что это всё ушло безвозвратно, что не тычет река назад. Когда я получила это письмо, я любила уже того человека, которого искала и ждала всю жизнь, которого любила настоящей, единственной любовью и поэтому не могла уже ответить Н. С. как раньше.
Когда мне было 12 лет, меня поймала на улице на Кавказе цыганка и стала мне гадать по руке. «Ой, – говорила она, – много ты в жизни увидишь и много тебя будут любить и никогда не будешь ты знать неразделённой любви. И если полюбит тебя кто, не разлюбит никогда, всю жизнь до смерти будет любить».
Я со страхом слушала её, стараясь вырвать мою руку из её смуглых тонких рук.
Меня многие любили. И среди людей любивших меня была иногда такая странная связь, как будто была нить, связующая меня с ними и их друг с другом. Я так этому поражалась, что иногда мне казалось, что это всё сон, что так бывает только в выдуманных рассказах... Так меня любили два человека, они оба знали и любили Шокотова, не зная, что он любил меня.
Я почему-то всегда предчувствовала, что мне в жизни счастья не будет дано, того простого человеческого счастья, которое даётся иногда людям. Но я не жалею, мне было дано другое и может быть большее.
Настоящая любовь – не увлечение, не влюблённость. Единственная, подлинная любовь к человеку есть в то же время печаль об этом человеке. Но кроме этой любви, позволено ли нам любить по-иному? Увлекаться, давать себя любить? Или это грех? А может быть грех отталкивать любовь, стараться убегать от неё? Так страшно разучиться любить, испугаться любви, стараться убить её!
ПРИЛОЖЕНИЕ 2
Я хочу привести несколько отрывков из писем Шокотова. В августе 1921 мне удалось, преодолев множество препятствий, осуществить мою давнишнюю мечту и попасть в Галлиполи. (См. На Переломе, стр. 166–168). В ответ на моё письмо, описывающее мои впечатления. Н. С. писал: «Господи, какая вы хорошая и добрая, что решили мне писать из Галлиполи, этого страшного города, рождённого страдным и страстным желанием Русской Армии жить, обязательно жить, а не умереть. Мы здесь, на пограничной сербской страже хотим сохранить русскую армию, но только я теперь думаю, что нам это не удастся. Теперь наша армия без души, это только внешняя форма, но это уже не старая русская армия. Я это знаю и многое понял. Это огорчит вас, но выражение: «нет офицеров, а много солдат в офицерских погонах» – до тоски правдиво. Здесь только два сорта офицеров: вундеркинды доброармии и офицеры гражданской войны. Это особого образования люди. Одни для этого должны были отказаться от многого старого, другие – этого старого не видали. Так или иначе они не несут в себе того особого, золотого зерна, которое было обязательно в сердце каждого офицера старой, русской армии. Производство в первый офицерский чин корнета было признанием не только формальных прав и обязанностей, но акт признания меня достойным высокого звания офицера. В полку же был ещё решающий корректив – это принятие в полковую семью. В ней все могут быть самых различных характеров, но все обязательно дорогие, родные и понимающие друг друга. Вот из этого золотого зёрнышка души офицерской семьи вытекало обязательно – рыцарство, благородство, порядочность, безжалостность в исполнении долга. Отсюда вытекало понятие, что офицер стоял выше, он имел обаяние, он был хранителем ценностей, которыми солдаты жили и за которые умирали. Офицер был носителем души армии. Теперешний же офицер сам умрёт героем, но не может воспитать «желания умереть», он ничего не может дать взамен инстинкта жизни. Теперь я понял почему настоящие кадровые офицеры старой русской армии сейчас – вне армии. Они ждут времени, когда пойдём воевать в Россию и за Россию. Тогда будет идея, около неё можно будет начать жить армии, быть РУССКОЙ АРМИЕЙ, для которой должно жертвовать всем, так как она будет действительностью, а не мифом».
Николай Семёнович глубоко пережил моё посещение Галлиполи. В то самое время, когда я там была, он, не зная этого, ощущал меня реально, близко около себя. Он писал: «Мне в те дни казалось совершенно обыкновенным, что вдруг я увижу вас, сходящей там с волшебных гор. Это чувство было так необычайно и сильно, что оно меня почти тяготило своей необъяснимостью. Вчера я не мог спать и лежал в полузабытьи. Неожиданно получилась непреложная уверенность, что вы здесь... Я открыл глаза и увидел вас. Вы улыбались так, как я люблю – бесконечно чисто и радостно. Я люблю вспышки ваших глаз, когда они начинают жить и постепенно озаряют всё ваше лицо. Я любил вас встретить неожиданно и видеть как постепенно вы начинали сиять – ровно, радостно, хорошо. Но в ваших глазах я замечал всегда глубокую, правда прекрасную грусть, как если увидеть лань и посмотреть ей прямо в глаза – они особенные и грустные. Когда вы вошли в мою палатку, вы казались изнеможены душой и глубоко сосредоточены... Зачарованный, я не мог двинуться. У вас в глазах была грусть и тоска. В движении головы был вопрос: «зачем? за что?». Упрёк за какую-то ошибку? Чувство, охватившее меня, было страшно по своей силе, оно бросило меня к вашим ногам. С таким чувством – или достигаешь невозможного или умираешь. Немного задержавшись, вы исчезли...».
Другой отрывок из его письма выражает его тонкое чувство красоты природы. Он писал: «Мы совершенно выключены из обычного мира соединением светлого голубого неба с синей горней тайной. Мы живём в ажурном синем кольце, где рябит синевой даже зелень, где наполнено всё разливающимся зноем солнца.
Вы многому меня научили, научили любить и солнце. Мы живём в царстве зноя. Иногда я просто «заслушиваюсь» им. А он здесь особенно певуч. В середине дня, когда всё изнемогает от невыносимой жары, гимн солнцу достигает своего наивысшего напряжения. Вся земля положительно неистовствует звенящим, сухим напевом всевозможных стрекотаний. Звук этих пений становится настолько огромным, что как бы равняется с силой снопов пылающих лучей, заполняющих всю синеву. Земля сливается с солнцем и устремляется к нему ликующим, знойным гимном».
9. Люди и встречи (Из писем к другу) (С. М. Зернова)
Когда я просматриваю свою жизнь, когда я вспоминаю всех, кто прикоснулся к ней, я вижу перед собою длинную вереницу необычайных и неожиданных людей. Как они вошли в мою жизнь? Через какую калитку? Так часто это было лишь лицо, взгляд человеческих глаз, иногда мимолётный, встреченный на каком-то перекрёстке и не повторившийся никогда.
Так на съезде нашего Движения в Пшерове я куда-то спеша пробегала через зал и вдруг почему-то остановилась и оглянулась. Позади меня стоял, прислонившись к стене, высокий старик и смотрел на меня. В его взгляде была мягкая грусть, нежность, любование. Я смутилась, сделала вид, что ничего не заметила, и побежала дальше. Но я унесла его взгляд в своём сердце.
На следующий день я стояла, окружённая молодёжью, и оживлённо спорила с кем-то и вдруг опять обернулась. Тот же старик стоял недалеко от меня и смотрел тем же вчерашним взглядом. Он уже не мог скрыть его от меня и пошёл мне навстречу, а я, как во сне, подошла к нему. «Не удивляйтесь и не смущайтесь, что я так смотрю на Вас», – сказал он. «Моя фамилия – Новгородцев. Ваша мать была моя первая любовь, а вы так похожи на неё, – я смотрю на вас и любуюсь. Вся моя жизнь и молодость встают передо мною». Я была счастлива от его слов.
Были в моей жизни люди, которые проникли в неё потому, что они были как «часы». Когда я была ещё гимназисткой в Москве, у меня был такой незнакомый «друг-часы». Это была дама среднего возраста, среднего роста, довольно полная, с темными, небольшими глазами. Она никогда на меня особенно не смотрела. Но я знала, что я не опаздываю, если я встречала её на одном повороте. Однажды осенью, только что вернувшись из Сочи (мы всегда опаздывали к началу ученья), я обрадовалась, увидев мои «часы». Она вдруг остановилась и сказала: «Как ты загорела, откуда ты вернулась? – «Из Сочи», – ответила я. Кто была она, так я и не узнала, после этого она мне всегда улыбалась, и так она тоже вошла в мою жизнь.
В Сербии у меня тоже были «часы», но более романтического характера. Каждый день я ходила в университет. Лекции начинались в 2 часа, Я не должна была опаздывать. Я знала, что, когда я пройду мимо большого кафе, я увижу вдали высокого, красивого блондина. Он вероятно не серб, у него облик «европейца». Он всегда смотрит на меня пристально, а я то смотрю на него, то не смотрю. Я жду встречи с ним. Кем мог бы быть он?
Наш дом-«ковчег» был за городом, мы обычно ездили на трамвае. Однажды я решила идти в церковь пешком. Было чудное летнее утро. Когда трамвай поравнялся со мной, я увидела, что из окна смотрят на меня «мои часы». Я сразу почувствовала, что что-то произойдёт, и не удивилась, когда он сошёл на ближайшей остановке и, подойдя ко мне и сняв шляпу, сказал по-русски: «Простите, я знаю, что так не делают, но я искал все способы, чтобы познакомиться с вами, и ничего не нашёл. Прошу вас, укажите мне, где я мог бы представиться вам. Я – далматинец, работаю в министерстве иностранных дел. Я люблю русскую литературу, музыку, всё русское, я изучил ваш язык, помогите мне познакомиться с вами». Он был милый и трогательный, но я, сама того не желая, сделалась вдруг каменной и ледяной. «Я вас тоже знаю, но знакомиться на улице я не могу, и никаких путей для знакомства не вижу», – ответила я ему. «Простите», – сказал он. Я ушла, но это не было концом моих отношений с Рафо Арнери.
В нашу церковь в Белграде часто приходила элегантная дама с мальчиком лет семи. Она опускалась на колени перед иконой Божией Матери и горячо молилась, а мальчик тихо стоял около неё. Мне казалось, что мы могли бы быть друзьями, и мне хотелось узнать, какое у неё горе. Она обыкновенно быстро уходила сразу после службы, и никому из нас не удавалось познакомиться с ней. Однажды мальчик вышел до конца литургии и сел на камушке. У него было ангельское печальное личико, он был худенький и маленький. Мать стала его с тревогой искать. «Вы ищете сына? – сказала я, – у него такое прелестное лицо, – он там сидит на дворе». – «Он глухонемой», – ответила она. Потом, посмотрев на меня, потерянно прибавила: «Я вымаливаю его у Бога, он не нужен никому кроме меня. Я так просила Бога дать мне сына, и Бог дал мне этого ангела, но ему нет места на земле. Придите ко мне, я вам всё расскажу». Так началась наша дружба.
В следующее воскресенье мы долго сидели около церкви. Я узнала, что её зовут Антигона, что она полурусская, полугречанка. Её муж, далматинец, занимавший большое положение в министерстве иностранных дел, враждебно относился к «религиозным предрассудкам» и считал её виновной в том, что она родила глухонемого сына, он был жесток и с ней, и с мальчиком. Несчастная и одинокая мать, она просила меня прийти к ней, когда муж уедет в командировку. Но он всё не уезжал, мы стали встречаться по воскресеньям, и я радовалась каждой минуте, проведённой с ней.
Наконец, её муж уехал, и я пришла к Антигоне. У неё была красивая вилла в большом саду. Она показала мне свои драгоценности, книги, иконы, всё спрятанное в кованом сундуке, и дала мне на память большой аметистовый крест, увитый тонкой серебряной веточкой с бриллиантами. Когда солнце уже почти закатилось, я встала, чтобы уйти. «Подождите, – сказала она, – вот идёт племянник мужа, наш милый мечтатель. Я хочу вас познакомить с ним». Я посмотрела в сторону сада, по ступеням террасы подымался он – «мои часы», тот, кого я в это утро так сурово встретила на дороге в церковь. «Это она», с изумлением и восторгом глядя на меня, сказал он. «Так это о ней ты говорил мне», – удивилась Антигона. «Он не даёт никому покоя, хочет, чтобы я помогла ему познакомиться со всеми русскими и найти ту, которую он встречает где-то на улице каждый день». Так мы познакомились, и он пошёл провожать меня до дома, радуясь как мальчик.
Через два дня я уезжала в Венгрию на конференцию Студенческой Христианской Федерации. Меня провожал весь наш кружок. Когда я осталась одна, в купе вошёл Рафо. Он решил ехать со мною до границы. Он был тонкий, воспитанный, с большим шармом. Мне было хорошо с ним. Сначала мы говорили на литературные темы, но я чувствовала, что будет потом, я хотела «это» оттянуть. Я перестала говорить, моё сердце залилось волной грусти, я смотрела на убегающие поля, на облака, плывшие по синему небу. Тогда я услышала то, что и ожидала. «Я вас люблю, прошу вас, будьте моей женой!» – Мой дорогой Рафо, такой прямой, доверчивый, зачем он сказал эти слова? Вся моя радость быть с ним улетела, как облака на небе. Я сидела перед ним виноватая и чужая. «Рафо, милый Рафо, – ответила я – вы найдете другую, более достойную вас. Если можете, останемся друзьями, если нет, то постарайтесь забыть меня». Поздно ночью мы приехали на границу. Он поцеловал мне руку, посмотрел мне в глаза уже другим взглядом, без радости и изумления. Он уехал обратно в Белград. Должно быть он мало спал этой ночью, я тоже не спала. Я радовалась, что поезд мчался быстро. Мне хотелось, чтобы так же быстро мчалась моя жизнь. Чего я ждала? Мне казалось невозможным успокоиться, выйти замуж, начать обыденную жизнь. Разве нам, русским изгнанникам, дана эта возможность? А Россия? А все те, кто погиб за её честь, за правду, за свободу, за русскую землю, любимую, единственную «Святую Русь»! Я убегала ото всех, кто любил меня, искала утешения в вере, хваталась за Бога. Любовь к России оставалась открытой раной.
Однажды в Белграде «Добровольческая Армия» устраивала бал. Мы пошли большой компанией. Зал был разукрашен гирляндами, было много военных в белых гимнастёрках с русскими погонами. Уходя из России по Военно–Грузинской дороге, я дала себе обещание никогда больше не танцевать. Я вспомнила это и решила незаметно уйти, чтобы не заразить других моей тоской. Заиграл вальс, ко мне неожиданно подошёл незнакомый военный, молодой, с синими глазами и со сросшимися бровями. Я не успела ему отказать, как он повёл меня. Теперь, когда я слышу «офицерский вальс», я всегда вспоминаю тот вечер:
«Хотя я с вами совсем не знаком И далеко отсюда мой дом,
Я как будто бы снова возле дома родного,
О, скажите же слово, сам не знаю о чем».
Мы кружились в вальсе, он смотрел мне в глаза, и я чувствовала его крепкую ведущую руку. Мои друзья делали мне знаки, чтобы я перестала танцевать с незнакомцем. «Благодарю вас, сказала я – я теперь должна танцевать с другими». «Нет, – ответил он, – сегодня вы будете танцевать только со мной». Я посмотрела в его глаза и что-то поняла. «Хорошо, – согласилась я, – я буду танцевать с вами». Тогда он начал говорить: «Я получил сегодня письмо. Знаете ли вы, что такое любовь, она жжёт, как огонь, – это невыносимо. У меня была невеста Ольга, она была вся моя жизнь, она должна была приехать, но написала: «Не осуди, я полюбила другого, когда ты будешь читать эти строчки, я буду уже его женой». Теперь мне жизнь не нужна, я пришёл сюда встретить в последний раз моих боевых товарищей и, вернувшись домой, покончить с собой. Вдруг я увидел вас. Я испугался, вы так страшно похожи на Ольгу. Когда я танцую с вами, я понимаю, что, если Ольга причинила мне такое горе, то вы посланы мне, чтобы спасти меня. Вот почему я просил вас танцевать только со мною». В его взгляде была смертная тоска. Как могла я не отозваться на эту боль ? Я почувствовала себя «сестрою» той далёкой, незнакомой мне Ольги. Конечно, думала я, каждый виноват за каждого. Я буду с ним, пока он не обещает мне, что он будет жить и будет крепким, как его сильная рука. Он обещал мне простить Ольгу, молиться и верить, что нам посылается то, что нам нужно. Он просил меня позволить прислать мне свой дневник.
На следующий день я получила его. Каждое слово в нём было написано для Ольги. Это был дневник большой любви, и ему казалось, что если он уничтожит его, это будет самоубийством. Мне было трудно читать его. Чтобы иметь на это право, нужно было любить его. Звали его Александр Худокормов. Он стал приходить в церковь, относился ко мне нежно и благодарно, просил меня стать его женой, но понял, что я не могу быть ею не из-за другого, а потому что ухожу ото всех. Потом он уехал в Бельгию и писал мне чудные письма. Недавно я прочла об его смерти. О ней извещала жена с сыном. Я рада, что он нашёл ещё одну «сестру» Ольги, которая пошла с ним вместо нас.
Кроме русских в Сербии были у нас и сербские друзья: писатели, дипломаты, музыканты. Мы встречались один раз в две недели в разных сербских домах. На наши собрания приходила молодёжь культурная, любящая Россию, интересующаяся литературой, религией и философией. Среди них был Васа Штиркич, высокий, немного сутуловатый, с темными и грустными глазами. Он был дипломат, немного старше всех нас. Был молчалив, но, когда он не приходил, все чувствовали его отсутствие. Я с ним подружилась. Наша дружба заключалась в том, что нам хорошо было быть вместе. Во время доклада он всегда садился недалеко от меня. Когда мы собирались в небольшие группы, он подходил к той, где была я.
Он должен был покинуть Белград. На последнем собрании он подошёл ко мне и сказал печально и просто: «Господжица Сонья, вот уже много ночей я не могу заснуть от одной мысли, которая преследует меня, позвольте мне один раз, только один раз, поцеловать ваши глаза». Я была очень смущена, а в его странном, печальном взгляде была грусть и тишина. «Как,– спросила я, – вы ведь не можете здесь при всех людях?» – «Подарите мне один вечер, – ответил он, – мы встретимся в парке, я вас больше не увижу никогда, но я хочу помнить о вас всю мою жизнь». Мы встретились. Было ещё светло, он шёл рядом со мной, потом взял мою голову в свои руки, прикоснулся губами к моим глазам и сказал: «Уйдите, оставьте меня одного... ». Я ушла. Это была наша последняя встреча. Он умер от туберкулёза где-то в Италии. Когда я вспоминаю его, я чувствую мою вину перед ним, хотя и не знаю в чем.
Гоголь пишет, что «красота женщины» есть тайна, что Бог недаром повелел иным женщинам быть красавицами. Каждая женщина, которой дана красота, знает, что она красива, но она несёт это знание, как свою тайну. Трудно быть красивой. Как не возгордиться, как не наслаждаться своей властью над людьми, а рядом с этим, как не хотеть спрятать своё лицо ото всех? Иногда мне казалось, что любят меня только за моё лицо, и я говорила себе, что я хотела бы посмотреть на влюблённого юношу, если бы я стала уродлива или горбата.
Вы мне говорили: «Примите вашу красоту просто и смиренно». Теперь я так всё принимаю. Теперь, когда молодость и красота ушли, и когда я больше не встречаю восторга в чужих глазах, я чувствую великое освобождение, но и грусть. Я любуюсь молодостью и красотой тех, кто пришёл нам на смену, но я знаю, как может быть сложна их юная жизнь.
Я хочу закончить эту мою повесть о людях, чьи жизни пересеклись с моею, рассказом ещё об одной встрече, происшедшей всё в той же Сербии, но на этот раз не с сербом или русским, а с американцем. Началась она с весёлой игры, но в ней открылись мне те таинственные нити, которые протянуты от одного человека к другому.
Я жила тогда уже в Париже, но мои родители остались в Сербии и на лето я поехала к ним. Меня пригласили участвовать в международном студенческом съезде взаимопомощи в Сремских Карловцах. В то время много говорилось о международной дружбе. Мы обсуждали безработицу в Америке, независимость Индии и страхование студентов. Съезд уже близился к концу. «Вы нашли здесь настоящих друзей? – спросила я одну шведку, – если нет, то давайте постараемся найти их в эти два последние дня». Эта идея очень понравилась ей. Мы сидели вместе за завтраком и стали рассматривать всех окружающих. Она выбрала швейцарца, а я американца с тонким, мужественным лицом и с карими, тяжёлыми глазами. Мне казалось, что его глаза смотрели куда-то поверх всех.
В этот день сербы устроили в Белграде ужин с шампанским и танцами в загородном парке Топчидера. Нас повезли туда на специальных трамваях. Я столкнулась с моим американцем, когда он стоял у двери трамвая, разжигая свою трубку. Я хотела заговорить с ним, но не решилась и осталась на площадке трамвая. Он может быть почувствовал что-то и тоже вышел на площадку. Тогда меня охватило веселье, мне ничего не стало страшно. «Вы – американец, – сказала я, – а я русская; встречали вы когда-нибудь русских?» – «Нет, никогда». – «Знаете ли вы что-нибудь о России?» – «Ничего».– «Россия так велика, как сердце человека, который умеет любить». Он посмотрел удивлённо. «Хотите быть моим другом?» Он задумался на минуту, затянулся из трубки, внимательно посмотрел на меня и сказал: «Да». – «Я думаю, – начала я, – что у нас всё разное, но есть и общее. В Америке, как и в России, есть просторы. Хотя мы и потеряли родину, но я не променяю свою эмигрантскую жизнь на благополучие маленьких народов». Он слушал меня серьёзно и, когда я замолчала, сказал: «Разное у нас то, что у вас всё светло, а я полон тьмы и тоски. Вы наверное почувствовали это, разве вы не боитесь быть моим другом?»
Я была удивлена, я не думала, что он сразу заговорит так, как будто бы мы были уже друзьями. «Наша дружба, – продолжала я, – будет только на один вечер, это будет «игра в дружбу», но это будет серьёзная игра. Мы будем говорить друг другу только правду, или совсем не отвечать на вопросы. Согласны?» – «Я буду отвечать вам правду на все вопросы»,– ответил он. «Будет ещё одно правило, – прибавила я, – мы не спросим ни наших фамилий, ни адресов, вы согласны?» – «Да».
Мы подъехали к Топчидеру. Он нашёл столик на двоих, под большим деревом. Так началась наша дружба. Во время ужина вдруг во всем парке потухло электричество, и в темноте ночи сквозь ветки деревьев над нами засияло звёздное небо. Я подняла голову. Прямо надо мною синим светом горела моя любимая звезда Вега. «Билл», – сказала я, – когда вы найдёте на небе Вегу, вспомните обо мне, хотя бы на одно мгновенье, а я буду вспоминать о вас. Вы можете обещать?» Я знала, что он не забудет обещания, раз он сказал – «да». Перед расставанием он попросил меня ещё раз встретиться с ним. На следующий день, после завтрака, мы пошли гулять в поле. Мы сидели среди цветов, и я спрашивала его, как это возможно, что каждая травка, каждый цветок так различны, что у каждого из них свои формы, свои краски, свой аромат. Кто их создал? Кто дал им жизнь? Мы говорили о Боге, и Билл смотрел на мир новыми, изумлёнными глазами.
Наступил конец конференции. Каждый возвращался в свою страну. До Белграда мы ехали все в одном поезде. Билл попросил меня выйти с ним на площадку вагона. «Благодарю вас за самые счастливые дни моей жизни», – сказал он мне и ушёл. Он даже не пожал мне руки. Так мы расстались. Он уехал с друзьями в Константинополь, а я вглубь Сербии, на маленький курорт, где работал врачом мой отец.
Прошло два месяца, счастливые и беззаботные. Смотря на небо, я отыскивала «нашу» Вегу и вспоминала о Билле. Поздней осенью, накануне возвращения в Париж, мы с братом решили навестить нашу старую тётушку. Она жила недалеко от нас, но сообщение с её маленьким городком было неудобное. В 12 часов наш поезд довёз нас до узловой станции, где нам предстояло ждать несколько часов другого узкоколейного поездочка. Была тёплая, звёздная ночь. Я ходила вдоль линии железной дороги, думая о своей жизни. Иногда я находила Вегу и вспоминала о Билле. Было темно. Вдали на станции тускло горела лампочка, раздавались голоса. Недалеко от меня, вдоль рельс, тоже гулял кто–то. Я не могла разглядеть его. Наконец раздался шум приближающегося поезда. На станции зажглись огни. Человек, гулявший рядом со мною, быстро направился к платформе. Меня поразило что-то знакомое в его фигуре. Поезд уже подходил к станции. Группа молодых людей, громко переговариваясь и смеясь, бросилась к нему. Я кинулась к ним и столкнулась с Биллом. «Билл, как вы попали сюда ночью? Значит это вы ходили со мною рядом вдоль рельс?» «Мы опоздали на поезд, – спешно начал он объяснять мне, – мы должны были пересаживаться здесь. А вы, как вы попали сюда?» У нас не было времени рассказать всё друг другу, его поезд остановился лишь на минуту. Друзья Билла торопили его. Он вскочил на площадку и смотрел на меня таким знакомым, зовущим и изумлённым взглядом. Я тоже не могла оторвать моих глаз от него. Вдруг он спрыгнул с поезда, кинулся ко мне, положил мне руки на плечи и проговорил: «Соня, я обещал вам говорить правду, я не верю, что это вы. Я смотрел на Вегу, я так напряжённо думал о вас. Вы только моя мечта о вас!» Поезд уже тронулся, он вскочил на ходу.
Много лет спустя я ещё раз увидела его в Париже. Я ехала на автобусе, мы пересекали Конкорд. Он шёл один, я не могла остановить автобуса. Я потеряла его из вида, и на этот раз уже навсегда.
Помните, вы просили меня описать вам каждого человека, который вошёл в мою жизнь. Теперь я знаю, что «входят в жизнь» только те люди, которые хотя бы на одно мгновенье любили друг друга. В жизни всё необычайно, и также неповторима каждая наша встреча.
10. Король Александр (Как создаются легенды) (С. М. Зернова)
Восьмого июня 1922 года сербский народ праздновал свадьбу своего короля. Весь город был разукрашен флагами, разноцветными лентами, фонариками. Он казался совсем сказочным. Всюду иллюминации, яркие национальные костюмы, оркестры, танцы, пение. Всё двигалось, радовалось, ликовало.
Во дворце был бал. Один за другим подъезжали нарядные автомобили с иностранными представителями, военными, дипломатами, все в мундирах, дамы в бальных платьях, беспечные, богатые, счастливые.
Мы тоже с утра вышли на улицу. Мы тоже переживали и радовались. Но, наряду с радостью, у меня на сердце была всё время щемящая боль. В те годы мы не могли ещё оторваться от России, Добровольческой Армии, гражданской войны и потери родины – всё это было как открытая рана. Когда я встречала на улицах Белграда марширующих сербских солдат с оркестрами и пением – я стояла и плакала. Я вспоминала тех русских мальчиков, которые с пением и музыкой шли умирать за честь России, за верность союзникам. Их все забыли, как забыли Россию. На этом празднике только русским не было места. Такова была наша горькая судьба, и я особенно чувствовала её в этот праздничный день.
Но нам казалось, что король Александр (1888–1934) не забыл Россию, он получил там образование, он прекрасно говорил по-русски, он позвал нас в свою страну. Часть Добровольческой Армии была послана им на пограничную стражу, те, кто хотел учиться, получали стипендии и могли поступить в университет. Русские офицеры продолжали носить свою форму и чувствовали себя представителями русской армии. Всё это сделал король Александр и мы любили его и окружали его имя ореолом. Он был благороден и добр. С какой радостью русские передавали друг другу рассказ о том, как он проезжая однажды на автомобиле по парку и, увидав русского офицера на костылях, остановил автомобиль и привёз его к себе во дворец завтракать.
«Не всё ли равно», – говорила я себе, «что мы теперь бедны, бесправны и забыты, что у нас нет родины и законного места на земле, разве не должны мы в этот день проявить нашу благодарность и любовь к королю»?
Каждая сербская провинция приносила королю свои свадебные подарки. Чего только там не было, – и старинные вышивки, и посуда, и ковры, и бараны, и поросята... и король всё принимал с благодарностью и вниманием.
Только русские не подарили ему ничего. Почему никто не подумал об этом? Может быть теперь уже поздно? Завтра утром свадьба. Если дарить, то надо дарить сегодня, надо сразу придумать, сразу отнести. Но что отнести? Это должно быть что-нибудь прекрасное, достойное России и нашей любви к королю...
И вдруг я вспомнила. У меня был браслет. Мне подарили его в день моего шестнадцатилетия, ещё в Москве, когда наша жизнь была благополучной и счастливой. Это был тонкий платиновый браслет, весь из бриллиантов и сапфиров. Он был очень красив. Это был достойный подарок королю от русской молодёжи. Мы с сестрой решили, что это будет наша тайна. Мы сказали об этом только Машеньке Львовой и Ирише Степановой. Мы были четыре заговорщицы.
На оставшиеся от студенческой стипендии деньги мы купили красивый конверт и лист бумаги. Потом кинулись домой и сочинили письмо. Мы писали королю, что в эти радостные дни сердца русской молодёжи полны преданности и любви к нему, что мы никогда не забудем всё то, что он сделал для русских и мы молимся Богу, прося сохранить его страну и послать ему счастье. Мы просили его принять этот браслет, как дар от русской молодёжи.
Мы конечно не подписали наших имён, не дали своего адреса, положили браслет и письмо в конверт и в 12 часов ночи, весёлые и счастливые, смело двинулись к королевскому дворцу.
Моё сердце было переполнено ликованием. Мне казалось, что мы больше не бесправные, что мы разделяем радость всего сербского народа, что нам тоже дано право веселиться и ликовать...
Мы заранее выработали план: моя сестра и я должны были пробраться к дворцу, вызвать дежурного офицера и передать ему наш конверт. Но, едва мы приблизились к дворцу, нас грубо оттолкнул какой-то человек, вероятно полицейский инспектор. Мы попробовали объяснить ему нашу цель, прося взять конверт или вызвать дежурного офицера, – но он даже выслушать нас не хотел. С другой стороны дворца повторилось то же самое. До поздней ночи мы стояли на улице, пытаясь найти кого-нибудь, кто согласился бы передать королю наш подарок, но никто не хотел помочь нам. Усталые и угнетённые мы вернулись домой.
Но мы не сдались. Мы знали адрес генерала Хаджича, адъютанта короля и решили на следующий день, рано утром, отнести наш конверт ему. Мы почти не спали эту ночь и в 6 часов утра были уже около дома генерала.
Было ясное утро. Мне казалось, что теперь всё будет хорошо, что адъютант короля не может нас не понять, особенно если он посмотрит, какую красоту мы дарим королю.
Мы долго стояли у ворот, не решаясь войти; наконец, набравшись смелости, позвонили у подъезда. Нам открыл молодой солдат, вероятно денщик генерала. Он был первый, кто с интересом выслушал нас и охотно взялся передать наш конверт генералу. Но через несколько мгновений он вернулся, огорчённый и смущённый, объяснив, что генерал Хаджич одевается, что он очень занят, ему не до нас, и он отказался принять конверт. Мы были в полном отчаянии.
Мы видели, что наш солдат очень хотел нам помочь, но сам не знал, что придумать. Мы всё не уходили. Тогда он сказал, что, когда генерал оденется, то он выйдет через другую дверь, на маленькую улицу, где сядет в автомобиль. Мы можем подождать там и попытаться убедить его взять подарок.
Это была наша последняя надежда. Мы отправились к другому выходу и стали ждать. Время тянулось очень медленно. Мы даже не пытались утешить или подбодрить друг друга, так хотелось всё бросить и уйти с тоской в сердце, с такой знакомой, привычной тоской...
Наконец, дверь отворилась и мы увидели генерала Хаджича, быстрыми шагами направляющегося к автомобилю.
Я кинулась к нему с моим конвертом в руках.
«Пожалуйста, – быстро проговорила я, – пожалуйста, передайте королю, это подарок от русской молодёжи».
Он весь побагровел от гнева. «Как, – крикнул он, – я приказал вам уйти, а вы всё ещё здесь?» И он грубо оттолкнул меня.
Мы стояли молча, растерянные и несчастные, и смотрели на него. Тогда он вдруг выхватил у меня конверт, сунул его в карман и уехал.
Мы пошли домой. Там нас с нетерпением ждали Машенька и Ириша. У меня было чувство, что меня ударили по лицу, оскорбили и унизили. Увидав нас, они всё поняли. Машенька только тихо спросила: «Отдали?» «Да, отдали», сказала я.
Мы больше никогда друг с другом не говорили и не вспоминали о платиновом браслете.
Прошло почти 2 года. Мы уезжали во Францию. Опять начиналась для нас новая жизнь. Было и грустно и радостно. Грустно расставаться с дорогой Сербией, но новое и неизвестное привлекало и звало.
Все наши друзья собрались на вокзал провожать нас. В последнюю минуту прибежала Наташа Клепинина возбуждённая и весёлая и рассказала об удивительном случае, только что происшедшем с нею. Она была у зубного врача... тут она описала нам во всех подробностях как болели у неё зубы и какой это был замечательный врач, и не просто зубной врач, а родственник генерала Хаджича, адъютанта короля... И когда она сидела в кресле и он пломбировал ей зуб, вдруг открылась дверь и сам генерал Хаджич вошёл в кабинет, потому что он узнал, что у доктора Живковича сидит русская пациентка, а ему как раз нужна была помощь кого-нибудь из русских.
Оказалось, что несколько дней назад был день рождения короля. Генерал Хаджич ехал к нему на приём и, одевая свой парадный мундир, случайно в одном из карманов нашёл конверт, адресованный королю. Когда король его открыл, там оказался платиновый браслет, усыпанный сапфирами и бриллиантами, и письмо от русской молодёжи, которая посылала этот браслет королю ко дню его свадьбы.
Тогда только генерал Хаджич вспомнил, что это письмо принесли ему две русские девушки. Он не знал, кто они были, запомнились ему лишь их синие глаза. Король был тронут подарком и приказал генералу немедленно найти этих девушек. Генерал просил Наташу помочь ему в этих поисках.
Я слушала её и с нетерпением ждала минуты, когда отойдёт наш поезд, боясь, что Наташа сможет как-нибудь догадаться, задавая мне новые вопросы.
Поезд двинулся и тайна девушек с синими глазами осталась неразгаданной.
Прошёл ещё год. Мы жили в Париже, но мои родители оставались в Сербии. На лето я поехала к ним. По дороге я остановилась на несколько дней в Белграде, чтобы повидать старых друзей. В один из вечеров, я была приглашена к вдове генерала Алексеева, её дочь Верун Борель была моим большим другом. Был весёлый обед, много гостей, среди них и сербские офицеры. Вдруг один из них обратился к нам с вопросом: знаем ли мы историю о платиновом браслете? Никто этой истории не знал, и мы просили его рассказать её. Все слушали внимательно, но я, вероятно, – внимательнее всех.
«Это случилось в день свадьбы нашего короля, – торжественно начал рассказывать офицер, – вечером был бал. Король только что кончил танцевать и сидел рядом с королевой. Музыка ещё играла и вокруг кружились пары. Вдруг раскрывается дверь и входит молодая девушка изумительной красоты. Она прямо направляется к королю, опускается на одно колено и передаёт ему, на чёрной бархатной подушке, платиновый браслет, усыпанный сапфирами и бриллиантами: «Это дар от русской молодёжи» – говорит она.
Пока король и королева рассматривали этот прекрасный дар, девушка пропала. Было сделано всё, чтобы её найти, но так никогда и не удалось узнать, откуда она появилась и куда исчезла...».
