С 18 февраля 2020 года по 25 февраля 2026-го в Дворянском собрании Костромы проходит выставка «А у него же Русь в корни...», посвященная 145-летию Ефима Честнякова (1874-1961) – самобытного русского художника, писателя, скульптора. В экспозиции представлены лучшие живописные работы, глинянки-скульптуры, документы и личные вещи шабловского мастера.Ефим Честняков. Вот художник, которого, годы спустя, нашла едва ли не самая громкая слава из всех учеников знаменитой Тенишевской мастерской в Петербурге, ковавшей кадры для Академии художеств в начале ХХ века. Мы не найдем его имени в энциклопедиях того времени рядом с именем хотя бы Ивана Билибина, соученика и близкого товарища, его имя не звучало нигде еще в 60-х годах XX века, но после нескольких научно-изыскательских экспедиций сотрудников Костромского музея изобразительных искусств состоялось второе открытие художника. Его персональные выставки прошли тогда в городах Советского Союза и за рубежом, открылись посвященные художнику музеи, стали проводиться Честняковские фестиваля и чтения. Сегодня весь мир знает о творце, которого по способу художественного осмысления действительности можно поставить рядом разве что с Велимиром Хлебниковым, с тем лишь отличием, что Вселенной Ефима Честнякова была костромская деревня Шаблово.
Впрочем, сказать, что умер художник в полном забвении, будет неправдой. Вселенная из всех деревень окрест на реке Унже Кологривского района хоронила его знатно. Почти пять километров до кладбища гроб несли на руках – прикоснуться к нему считал своим долгом каждый.
Пустая подвода шла рядом… У могилы на соснах развесили расшитые домотканые полотенца. По обычаю, висели они сорок дней. И потом еще долго трепетали на ветру…
На кресте написали – «Спи спокойно, наш любимый учитель», четко определив главное в своем отношении к земляку. Смерть Ефима Васильевича не поставила точку в его биографии, скорее, стала отточием для начала признания. О творчестве Честнякова написано столько исследований и художественных повествований, что бессмысленно пытаться написать хотя бы строчку, не имея особого на то повода. В конце 1980-х на выставке «У бескорыстия есть имена…», устроенной еще Советским фондом культуры, я познакомилась с Николаем Дмитриевичем Бородулиным, земляком Честнякова: вместе со своим родственником Александром Федоровичем Бородулиным он подарил Кологривскому музею три работы художника. Николай Бородулин – из поколения тех, кто шагнул в год совершеннолетия в пекло Великой Отечественной. Зарево войны, казалось, поглотило все прежние впечатления, но едва услышал в 1945 году тишину родной деревни Спирино, так ноги сами понесли в Шаблово – к Честнякову… В пространстве честняковских картин царствуют дети. Попытаемся же взглянуть на судьбу костромского художника глазами мальчишки, упоенно внимавшего его сказкам в конце 20-х – начале 30-х годов ХХ века.
К отцу Николая Дмитриевича, одному из немногих грамотеев в округе, Честняков часто захаживал в гости, а позже, когда Бородулины уехали из Спирино, переписывался с ними. Двадцать семь Ефимовых писем долго хранились у Бородулина-старшего, пока не погибли «по недосмотру». Но Николай Дмитриевич мог открыть интересную экспозицию в своей московской квартире: акварели, письма, стихи, книги с пометами Ефима Васильевича, две глиняные скульптурки, крестьянская одежда и утварь и даже колокол с разрушенной церкви из деревни вблизи Шаблово. Целый стенд заняли бы книги, журнальные и газетные публикации о Честнякове. Атмосфера этого дома как бы осенена этим именем, хотя жена и сын знали о художнике только по рассказам Николая Дмитриевича.
А собственно, что знали дети тех лет о 60-летнем Ефиме Честнякове, который хотя и числился крестьянином в шабловском ведомстве, все равно был прописан в какой-то небесной квартире, в которую не было никому доступа, как и в каморку на втором этаже его «шалашки», построенной из двух овинов?
В той «шалашке» с окнами, прорубленными без простенков, мальчишки уверенно владели пространством первого этажа, где их учитель лепил из глины забавные фигурки. Попасть в эту мастерскую они норовили всякий раз, идя в школу. Дорога из Спирино в деревню Крутец шла напрямую через поле, а они обязательно делали крюк на Шаблово.
Разговор Ефим Васильевич всегда начинал с расспросов: «Как учитесь, ребята?» и, в соответствии с отметками, делал подарки. За хорошую учебу дарил глиняного соловья, за среднюю – воробья, а за плохую – и вовсе ворону. Прежде чем подарить, пробовал звук и спрашивал: «Ну, чей голос лучше?» «Соловья!» – кричали мальчишки. А то брал листок бумаги, картон, бересту и углем рисовал им картинки или при них же лепил новые фигурки. «Учитесь хорошо, и вы так сможете. Приходите – я вас научу». И уходил кто-то из «шалашки», сжимая в руке ворону, и прижигала глинянка детскую ладошку…
Ребятишки, конечно, знали, что была у Ефима другая жизнь – талант его признавали в столицах, учился несколько лет в Петербурге у самого Репина, но оказался «невезуном», как сам говорил, а, может, и «таланту не достало». Даже к учительству не вернулся, с которого начинал, так и живет «бобылём», без дела, без работы. Факты честняковской жизни, беспристрастно изложенные родителями, наверное, убеждали детей, но высокая фигура старика в холщёвом плаще, с неизменной сумкой через плечо, едва показавшись вдали, притягивала их, как магнит. Да они и знали, где искать дедушку Ефима: в сенокос близ деревни Иленино, очень часто в Илешеве, у лавочника Титка, у которого покупал карандаши, а также в лесу у ключа, который называют теперь его именем.
Ну, а случайные встречи отчетливо врезались в память – не сотрешь. Как-то шестилетний Коля Бородулин с приятелем отправились в Илешево сдавать бутылки. Спускаясь под горку в Зеленино, догнали Ефима Васильевича – сказал, что идет на родительские могилы. Купив на вырученные деньги заветных подушечек с пряниками, мальчишки зашли на кладбище. Ефим красил голубой краской кресты, потихоньку разговаривая с отцом и матерью… Ребята долго стояли у тех крестов, разбирая вырезанные на них поэтические строки.
Что касается бобыльства, дети знали, что не от плохого характера остался в одиночестве Ефим, его отшельничество и творческое горение родились из глубины сердечной раны – как тут не вспомнить историю великой актрисы Комиссаржевской! Единственной любовью любил он Марьку Веселову, но родители с обеих сторон воспрепятствовали свадьбе – одних не у