Одним из эпиграфов к книге В.И.Можегова стали слова английского священника и учёного Джозефа Пристли. Помимо того, что Пристли принимал посильное участие в разрушении устоев всего и вся, он открыл фотосинтез. Исследуя газы, учёный обнаружил, что воздух, «испорченный» дыханием (или горением), вновь становится пригодным для дыхания под действием зелёных частей растений. И если при фотосинтезе растения поглощают углекислый газ и вырабатывают кислород, то людям, которые обладают определённым интеллектуальным багажом и ещё не утратили воли к сопротивлению, следует всё-таки поглотить информацию, изложенную в книге, и затем внести свою посильную лепту в деле «выработки свежего воздуха».
Не очень удачное слово «поглотить» напомнило цветаевское «читатели газет – глотатели пустот». Конечно, дело «выработки свежего воздуха» очень легко вульгаризировать, и неприятели нередко пользуются этим методом доведения до совершеннейшего абсурда неких не очень приятных вещей. И если редуцировать высказанное в книге до уровня митинговых кричалок или видеороликов tik-tok, то очень легко можно стать мишенью для певцов толерантства.
Скептически настроенный читатель может решить, что очерк являет собою неуклюжий пример той самой соломинки, которую интеллектуальные проказники беззастенчиво подстилают. Что ж, доля правды есть и в такой оценке. Все всё прекрасно понимают относительно тройных и более стандартов, усвоенных современным многокультурным обществом. Одну культуру можно не только бранить, но и глумиться над её святынями – и ничего за это не будет. За малейший же косой взгляд в сторону другой – можно стать «нерукопожатным», а то и заключённым. Что поделать, таковы законы мультикультурия.
Другой побудительной причиной написания этих строк, предваряющих сам текст очерка является искреннее желания «отделить мух от котлет». Одно дело – отношение к представителям какого-то народа, другое дело – отношение к специфике усвоенной этим народом культуре, третье – лежащее в основе этой культуры мировоззрение.
Но есть ещё кое-что. Вопрос влияния этого мировоззрения на тот «консенсус патрум», который почитается в качестве т.н. общечеловеческих ценностей, и который определяет жизнь всех, делающий не принявших эти нормы т.н. «маргиналом». И это влияние проявляется не только в опасных поворотах глобальной политики, но и в искажении той культуры, к которой я сам пытаюсь принадлежать. Искажения, чреватые самыми серьёзными последствиями для духовной жизни. И касается это даже тех, кто верует в то, что никакой духовной жизни не существует, но есть лишь «психология и пропаганда».
Вопрос о влиянии некоторых аспектов иудейского мировоззрения на тот образ мысли и образ действия, который был нормой для Христианского Запада, и который стал нормой для Запада постхристианского, превращающегося на наших глазах в Запад антихристианский.
Данный очерк представляет собою размышления, вызванные процессом погружения в текст исследования В.И.Можегова, а также некоторые дополнения к тексту, направленные на то, чтобы кое-что стало понято более широкой аудитории. Ведь мера слова определяется не тем, что сказано, а тем, что услышано собеседником.
А сказать Можегову есть что.
И хотелось бы, чтобы сказанное им было воспринято не как озвучивание очередного конспирологического мифа, но как фиксация того – на каком этапе и при посредстве принятия каких идей Христианский Запад превратился в антихристианский.
Каков смысл этой работы? Кому она обращена?
Убеждён, исследование В.И.Можегова может быть интересно в первую очередь тем консервативным мыслителям, которые в борьбе с мелкими бесами содомствующей левой мысли, могут стать под знамёна тех сил, которые в Америке именуют «христианскими сионистами». И будет второе горше первого.
А потому настраиваемся на спокойный разбор мифов.
Как же быть с контекстом? Итак, как быть с контекстом? Куда встраивать те явления, которые формируют в нашем сознании ощущение исторического процесса? Если мы решили отказаться от прогрессистского мифа о том, что «завтра будет лучше, чем вчера», то, что же тогда выбрать?
Точнее, не так. Мы уже договорились, что осмыслять будем в общем контексте православной эсхатологии, т.е. трезвому пониманию того, что рано или поздно всё закончится событиями, описанными в «Откровении» св. ап. Иоанна.
Поэтому сейчас речь несколько об ином: кого назначим на роль тех, кто будет приближать эсхатологическую развязку? Причём, надо бы разобраться как в том, кто будет действовать, исходя из некой экзистенциальной мотивации, а кто будет, скажем так, «полезным идиотом» лжемашиаха.
Написав слово «лжемашиах», мы тут же начинаем озвучивать вещи, которые принято считать моветоном. Даже, пожалуй, табу.
Хорошо помню, как мой соратник по рокенролу, помогавший мне воцерковляться, контролируя, чтобы утром я не вздумал проспать литургию, и учивший читать по церковнославянски, однажды так определил своё отношение к теме: «Да они сами специально все это раздувают, чтобы мы их боялись и не дёргались!» (Сегодня этот самый большой в нашем городе специалист по «Рамонес», «Клэш», «Полис» и т.д. оказался в стане искренних украинских националистов, ибо полагает, что РФ стала инструментом «Глобальной Хазарии». Кстати, такая мотивация – не редкость там, в стране победивших ж/бандеровцев).
Или, вот, к примеру, на днях пришёл ко мне православный друг по происхождению из евреев и спрашивает: «Как молиться о бабушке, которая так и не стала христианкой?» «Молится, – отвечаю, – нужно за всех. Даже за гонителей наших. Но келейно. Иначе превратим поминовение в толерантный капустник типа того, во что выродился протестантизм (а теперь и католичество) на западе. Если её «иудейство» проявляется в том, чтобы угостить тебя цимесом на Песах – это одно, если же в ненависти ко Христу и духу Христианства, – это совсем иное».
Ненависть ко Христу и духу Христианства – вот, пожалуй, то, что можно назвать тем чувством, которым мотивированы наши идейные неприятели. Не «полезные идиоты» типа певцов своих наций или «прогресса», а именно те, кто против Христа.
За или против Христа.
Не за или против «Традиции».
Тут необходимо сделать оговорку. Такие, вроде бы, простые и ясные понятия как «традиция» и «архетип» могут пониматься совершенно по-разному людьми, оперирующими понятиями культурологии Мирчи Элиаде. И что подразумевая под «традиционализмом» некую форму онтологически напряжённого осмысления бытия легко усвоить идеологию религиозного синкретизма.
И хотя книга адресована в первую очередь тем, кто оперирует как раз категориями противопоставления сакрального профанному, людям, убеждённым в том, что сама суть Модерна – это утрата состояния священного предстояния пред Тем, Кто «стоит при дверех», и наполнение жизни суетой сует «исторического процесса», – я всё-таки попробовал читать её другими глазами. Глазами человека, желающего отметить этапы дехристианизации европейской христианской мысли.
По каким критериям возможно распознавать проявление Христианского Духа в исторических процессах, а по каким – духа Антихристианского?
Для меня в своё время было чуть ли не шоком осознание того факта, что консерватизм американских христиан может сделать их не только врагами нового Содома и Гоморры, но и нашими врагами. Ведь традиция протестантской культуры построена во многом на совсем ином восприятии эсхатологии.
Однажды на Косове – было это в конце 1999 года в монастыре Печь Патриаршия – беседовал с одним известным литовским пастором-экуменистом. Пастор начал так: «Послушайте, мы должны отбросить в сторону наши споры об обрядах! После крушения большевизма христиане должны объединиться в борьбе против Нью-Эйдж!»
«Вот это да, – думаю. – А нам втолковывают, что экуменисты, дескать, ничем не отличаются от синкретистов. А оказалось, что это – совершенно разные мировоззрения. И даже противоборствующие… Что же ответить?»
Ответил примерно так: «Проблема не в скамейках в помещении храмов. Проблема в том, что мы исповедуем диаметрально противоположные эсхатологические модели. С точки зрения традиционной православной эсхатологии процессы глобализации – это именно те процессы, которые позволят дать все рычаги управления мировым сообществом в руки той силы, которую мы считаем Антихристом. А вы продолжаете исповедовать идеи, коренящиеся в мифе о Прогрессе. Поэтому одни и те же явления мы с вами, западными христианами, истолковываем нередко диаметрально противоположным образом».
Пастор был человеком честным. И отреагировал так: «Об этом стоя не разговаривают. Об этом нужно серьёзно подумать».
Итак, получается, что исповедание Христа ещё не является гарантией того, что человек – сознательно или в силу обстоятельств – не станет «полезным идиотом» лже-Машиаха.
Сразу оговорюсь, что для отечественных церковных антимодернистов моё отношение к инославным – это проявление безусловного экуменизма. Что ж. Действительно не отношусь к числу тех единоверцев, которые убеждены в том, что все, воспринявшие неправильный Катехизис, непременно являются носителями духа нечистого, и что таковым уготована геенна. Другое дело, что существуют такие идеи, восприняв которые человек мало-помалу осложняет свою духовную жизнь (если под этим подразумевать опыт личного Богообщения), и мало-помалу становится в строй ненавистников Христа.
Вот о том, как эти идеи инкорпорировались в Христианское сознание, замутили ясные вещи, подменив понятия, и говорит нам книга В.И.Можегова.
Именно иконоборчество стало причиной того, что православные в глазах латинян начали восприниматься как еретики. Духовное помрачение человека и перепрограммирование целых культур начинается со смещения акцентов в осмыслении ключевых ответов на Главные Вопросы.
В книге «Бомба под Христианский мир» достаточно подробно изложены этапы иудаизации Христианства, однако упущен один из ключевых моментов в истории Церкви. Речь идёт об иконоборчестве Ромейских императоров.
Иконоборчество привело к двум весьма важным вещам. Об одной из них в своё время рассуждал Владимир Леонидович Махнач. Речь идёт о том, что «возрождение XII в.», т.е. увлечение Западной Европы идеями Ибн Рушда и Маймонида, началось ещё с тех пор, как западноевропейские юноши местом своей учёбы вынуждены были выбрать не Константинополь, а Кордову. Именно Кордова стала тем местом, где христиане западной Европы стали пропитываться духом исламского рационализма и иудейского скептицизма.
Этот дух, позже вылившийся в жёсткие формы схоластики, культивировался позже в европейских университетах (о чём подробно излагается в четвертом очерке, главке «Космополитический табор Университета»).
Подчеркнём: дело даже не в том, что первые европейские университеты спонсировались богатыми иудеями, которые высказывали соответствующие пожелания, но в самом методе преподавания, когда материал закреплялся на семинарских занятиях, которые представляли собою диспуты, где оценивалась образованность и талантливость школяров, обязанных аргументировано защищать ту позицию, апологетика которой им вменялась на данном диспуте. А на следующем диспуте они уже отстаивали нечто, диаметрально противоположное. Ибо целью обучения было овладение риторическими приёмами ведения споров. Так скепсис и рационализм стали основой специфически католического мировоззрения.
Впрочем, нельзя забывать и том, что латинская культура является правовой культурой, и сама латынь – это превосходный инструмент для решения задач юриспруденции. Отсюда юридизм католического богословия, т.е. попытки толкования христианских смыслов посредством лексики судопроизводства. Отсюда Бог-Отец – как Судия, Христос – как Адвокат, диавол – обвинитель, бесы – палачи, чистилище – тюряга, в которой каждый должен «отмотать свой заслуженный срок», индульгенции – как смягчающие обстоятельства и т.д. Всё это глубоко чуждо святоотеческому осмыслению самой сути спасения – как делу обожения, проявлявшемуся в борьбе со страстями и стяжании Духа Святого…
«Тоже относится и к носителям этих языков: латынь – язык воинов, греческий – язык философов», – добавляет В.И.Можегов. «Те и другие нужны друг другу и миру, который необходимо завоевывать, обустраивать, познавать. Пока сословия мудрецов и воинов (брахманов и кшатриев) действуют вместе, они удержат мир от распада. Стоит им разойтись, мир начнет поглощать энтропия».
Однако же на востоке Ойкумены находилась страна, которая на государственном уровне поддерживала ересь. А восточные патриархи, превратившиеся из «сословия мудрецов» в придворных, в силу ряда причин уже не могли претендовать на то, чтобы быть теми, кто гарантирует непогрешимость вероучения.
Таковым Предстоятелем на протяжении VII – первой половины VIII века был Римский папа. Время, м.б., и не особенно продолжительное, учитывая то, что в период эпопеи с иконоборчеством случалось разное. Но этого оказалось вполне достаточным для того, чтобы на западе сложилось мнение, будто именно Рим является безукоризненно православным. И этого времени оказалось достаточно для того, чтобы высшее образование западной Европы было заражено мусульманским рационализмом (через возрождение интереса к Аристотелю, который вернулся в Европу через переводы с арабского) и иудейским рационализмом, венцом чего будет не только заигрывание с каббалистами, но и формирование схоластического метода.
«Возможно, власть византийского Императора и римского Папы была бы лучшим решением формулы Христианского мира», – справедливо отмечает В. И. Можегов. «Но амбиции Запада слишком уже возросли, а силы Византии были слишком уже подорваны».
Врачеватели тела становятся авторитетами в деле врачевания души. В осмыслении феномена заигрывания христиан с каббалой стоит, пожалуй, обратить внимание на психологический, точнее, духовный аспект проблемы. Это – так или иначе – проявление некой формы снобизма. Когда свои устои начинают восприниматься в качестве неких «скреп» и не более того. Когда единоверцы, истово исповедующие неукоснительность соблюдения догматики, начинают восприниматься даже не в качестве фарисеев, а, скорее, в качестве людей элементарно ограниченных. И, соответственно, мы, заражённые «похотью плоти, похотью очес и гордостью житейской», сами себя в подобных случаях начинаем отождествлять с теми, «кто выше толпы». А, следовательно, «почему бы и нет»…
Те же тамплиеры начинали с того, что оценили некоторые весьма эффективные и простые методы лечения и даже элементарной гигиены, которых придерживались обитатели Ближнего Востока. И возникал вполне закономерный вопрос: «если представители этой культуры понимают толк в том, что такое человеческое тело, и в целом – человеческая жизнь, то так ли уж они неправы в воззрениях на человеческую душу?»
«И скоро, «иллюминированные» знаниями «изначальной традиции» и „равенства всех религий“, обратятся не только в ведущих банкиров Европы, но и в проводников её нового „прогрессивного сознания“», пишет В.И.Можегов.
Выше высказывались мысли о некоторых причинах деформации сознания западноевропейского образованного слоя. Важную веху в процессе деформации культуры Западной Европы автор видит в том, что «Волшебные сказки о св. Граале как "истинном знании всех религий", его хранителях-храмовниках и "замке Мунсалваш" (Montsalvatsche), где куется новый чудный мир будущего "братства равенства и свободы" – заменили мужественную мистику Страстей Господних и Его воскресения».
А символом окончательного расщепления Христианской Ойкумены стал вовсе не «обмен любезностями» 1054 года, а катастрофа Четвёртого Крестового похода (1204 г.).
Примерно в это самое время оформляется идея, которая к концу второго тысячелетия станет общим местом не только в среде «нью-эйджевской попсы», но вытеснит вначале у протестантов-пуритан, а затем и у части католиков такое понимание глобальных культурно-политических процессов, которое основывалось на традиционном для святоотеческого Предания эсхатологическом контексте.
Речь о хилиазме и Иоахиме Флорском.
Смена парадигмы, поиск альтернативы католическому юридизму. «Интенции Пьера Абеляра и «Кредо интеллигента»
Стержнем книги «Бомба под Христианский мир» являются рассуждения о философии истории как таковой.
«Почему важен Иоахим Флорский?» – задаёт вопрос В.И.Можегов. «Христос упразднил историю: пришло царство Божие и эсхатон. Дальше только Сын Человеческий, грядущий на облацех. Иоахим же вновь включает историю: будет еще другое время, светлое будущее и вот потом уже... И вот это и дает силу тайным обществам и всему иллюминизму в целом».
Когда мой сын спросили о том: на чём же зиждется мировоззрение масонов, я ответил так: «Конечно, считать, что все братья – это поголовно фанаты колдовства и гильотин – глупо. Ведь столько порядочных людей было в ложах. Начинаешь изучать историю, и сразу сталкиваешься с тем, что куда ни плюнь – везде они, «братья»…
Не будем сейчас говорить о тех, кто вступал в каменщики из соображений шкурных. Интересна мотивация людей искренне религиозных. Например, Россия рубежа XVIII-XIX веков. Всякий образованный человек почитает себя если и не явным «афеем» и любителем всяческих «Вольтеров и Дидеротов», то, во всяком случае, понимает, что официальная церковность – это всё… как сейчас говорят, «скрепа». И церковные мыслители эпохи барокко рассуждают всё больше о вещах символического порядка, но не собственно духовного. Если какого-то дворянина могли заподозрить в искренней религиозности, то таковому насмешливо рекомендовали: «Вам, ваша светлость, нужно в масоны, там вас поймут».
Иными словами, масонство было альтернативой как просвещенчеству (принимавшему формы картезианской веры аптекарей и часовщиков), так и «школьному богословию», не способному дать внятные ответы на злободневные вопросы.
Попадая же в ложи, «братья» обретали мотивацию и четкую формулировку: «Великий Архитектор не достроил здание Мира, но удалился. Однако нам, Своим креатурам дал ту самую искру, благодаря которой можно выстроить свою жизнь в качестве трудов по довершению творения. И это служение станет способом духовного совершенствования…».
– Но на чём основана эта уверенность в том, что предназначение человека именно в том, чтобы «достроить недостроенное мироздание»? – На философии, основанной на мифе о Прогрессе»…
И вот одним из тех, кто «разбудил» широкие народные массы, вдохновив идеями движения исторического процесса, стал Иоахим Флорский, возвестив о грядущей «Эпохе Духа».
Вновь цитирую В. И. Можегова:
«Итогом теологического творчества Запада станет сухая и герметичная схоластика, лишенная даже намека на интуиции «нетварных энергий», спор о которых завершит эру высокого богословия на Востоке. Однако, для Запада Восточное богословие окажется непроницаемым, и, в конце концов, это обернется для него теологическим крахом.
Этого бы конечно не случилось, не будь церковного Раскола. Скажем, теологические спекуляции Иоахима Флорского о «третьей эпохе» никогда не смутили бы Восток, воспитанный богословием Дионисия и Максима (которая имела собственную динамику, устремленную к Пресвятой Троице): здесь «блаженного» быстро вывели бы на чистую воду.
Но Григорий Палама, победив в споре о «нетварных энергиях» (1338–1351) византийского гуманиста Варлаама Калабрийского, остался Западу практически не известен. Варлаам же, побежденный Григорием, вернулся в родную Калабрию, где, приняв римское католичество, стал домашним учителем Франческо Петрарки, открывая тем самым эру западного гуманизма…».
Мы уже вспоминали о роли латыни в формировании специфического западно-христианского мировоззрения, пропитанного юридизмом. Говоря о «сухости схоластики» обычно указывают на Фому Аквинского. Но был ещё один столп схоластики: Ансельм Кентерберийский. Тот самый, который ввёл в богословие Термин «удовлетворение» (satisfactio) (трактат «Cur Deus homo» («Почему Бог вочеловечился»)).
Якобы Господь, «оскорблённый» грехом человека, гневается и потому посылает согрешившему наказания. И чтобы обратить гнев Божий на милость, необходимо принести Ему удовлетворение за грех – «сатисфакцию». Это и есть католический юридизм.
И хотя Ансельм признает, что «человек не может не увеличить, ни уменьшить чести, принадлежащей Богу», вся его сотериологическая система построена на аналогии… с актуальным в то время «кодексом чести», регламентирующим процедуры взаимоотношений между оскорбителем и оскорбленным.
Спасение здесь мыслится, прежде всего, как избавление от наказаний за грехи.
Православие от грешника требует не «сатисфакции», но «перемены ума» и «рождения в новую жизнь». И спасение понимается как избавление от самого греха. Иными словами, «в Православии спасение осмысливается в органически мистических и нравственных категориях, в католичестве – в юридических», говорит патриарх Сергий (Страгородский).
А преподобный Исаак Сирин вносит существенное уточнение: «Воздаяние же бывает уже не добродетели и не труду ради неё, но рождающемуся от них смирению. Если же оно оскудеет, то первые (добродетель и труд ради неё) будут напрасны».
Это следует запомнить, поскольку следующий герой повествования, Пьер Абеляр, аккуратно оппонируя юридистам, проповедовал почти то же самое.
Впрочем, то, да не то.
Дабы уточнить различие естественного права от религиозного, Абеляр вводит понятие «интенция». Интенция – это осознанный умысел поступка. Можно совершать одни и те же поступки, будучи мотивированными разными умыслами.
Абеляр иллюстрирует эту мысль примерно так: «Рассмотрим факт убийства человека. Одно дело – месть, т.е. реализация страстной ненависти, другое дело – казнь преступника, что есть благо для общественного порядка. Один и тот же поступок, но мститель и палач мотивированы разным».
Следовательно, недостаточно дать правовую оценку действию, необходимо дать духовную оценку мотива. Зная мотив, можно выяснить отношение человека к действию.
Абеляр пишет: «Бог называется испытывающим внутренность и сердце (Иер. 20, 12), то есть видящим намерения и решения, отсюда проистекающие. Мы же, не способные их обсуждать и различать, в лучшем случае обращаем наш суд на дела, караем не столько провинности, сколько поступки, и стремимся воздавать не столько за то, что приносит вред душе, сколько за то, что может нанести вред другим».
Являясь же пленником юридического контекста, Абеляр приходит к убеждению, что «незнание закона освобождает от ответственности». Отсюда и отрицание им догмата о первородном грехе.
Природа человека не повреждена первородным грехом, утверждает Абеляр, мы просто несём наказание за «проступок» Адама и Евы. Ведь грех в юридизме понимается как нарушение некоего закона, а не как движение души, открывающее наш внутренний мир действию нечистого духа, порабощающего нас рабству той или иной страсти.
Полагаю, что это – самое важное и самое опасное в наследии «трубадура философии». Ибо хотя мы прекрасно понимаем, что именно «совесть – есть Око Божие в нас», но, оперируя понятием «интенция» очень просто выстроить вполне логичное мировоззрение, где критерием правды станет «Суд Совести», который будет пониматься как соответствие/не соответствие действий своим убеждениям. Грешник может исповедаться перед собственной совестью, и наступит чаемая «перемена ума».
Из этого можно сделать выводы настолько далеко идущие, что под сомнение будет поставлена необходимость Церкви как таковой: во-первых, согласно логике Абеляра грешник не нуждается в Таинстве Покаяния; во-вторых, открывает дорогу нравственному релятивизму. Ведь главное, чтобы не обличала совесть. Камертоном которой будут эти самые убеждения.
Потом Ибн Рушд с Маймонидом вообще подскажут, что «религия – это для толпы. А нам, интеллигентам, ведь и так понятно, что всё совсем не так».
Император-еретик. Но как же могло случиться так, что по всем университетам открыто проповедовались разнообразнейшие ереси, а проповедникам ничего за это не было?
Современный человек имеет о Средневековье как правило самые «голливудские» представления. Дескать, был всемогущий папа, были у него жестокие клевреты – «Псы Господни», доминиканцы, и хитроумные инквизиторы, изощрённее самого Макиавелли. Отчасти так и было. Но спустя несколько столетий.
А в XII-XIII веках ни о каком тоталитаризме Ватикана не было и речи. Инквизиция, пропаганда Иезуитов и прочее будут иметь место позже – в эпоху Контрреформации. На пороге же Ренессанса в университетах оттачивались «нарративы», предложенные теми, кто, условно говоря, были грантодателями, а руки специально обученных «Псов Господних» были зачастую слишком коротки, чтобы вторгаться в пределы владений императора, противостоящего папе.
И дело не только в том, что противостояние пап и императоров нередко принимало формы открытой вражды, но и в том, что сам факт этой вражды способствовал падению авторитета как пап, так и императоров.
Особенно следует остановиться на фигуре императора Фридриха II Гогенштауфена (1194-1250). Фигура эта до сих пор воспевается толерантно ориентированными пропагандистами так, как будто все уже приняли к сведению и усвоили установку известной политической особы, утверждающей, будто ценности Талмуда являются основой общеевропейских ценностей.
В.И.Можегов пишет: «Объяснения тому явлению, каким образом еретические тенденции, бродившие по всей Европе в ХІII-ом веке, соединились с арабизмом и прикрылись именем Аверроэса, следует искать при дворе Гогенштауфенов. Предпочтение, оказываемое Фридрихом Вторым арабам… обусловливалось самой сущностью его взглядов и характера… Двор Фридриха, a позднее и Манфреда, сделались активными центрами арабской культуры и религиозного индифферентизма».
Император Фридрих II не просто окружил себя арабами, но, по утверждению некоторых исследователей, именно арабские воины составляли его личную стражу.
Полагаю, дело не только в том, что сей деспотический властелин не мог вполне полагаться на воинов-христиан, которых могла смутить папская пропаганда против Фридриха. Папа Григорий IX, напомним, распространял слухи о том, что «этот развратный король утверждает, что мир обманут тремя лжеучителями (tribus baratoribus); что два из них умерли в славе, между тем как Иисус был распят на кресте».
Конечно, одно дело антиклерикализм властелина, другое – откровенное святотатство. И у страха есть свои пределы. Верность Спасителю, всё-таки, превысит верность сеньору. Но в данном случае следует вспомнить вот о чём.
Как известно, иудеи и мусульмане в Христианской Европе обладали статусом «слуг казны», и чем хуже к ним относилась папская власть, тем крепче они держались за того светского правителя, который обеспечивал им само их существование. Симметрично этому некоторые светские правители, как, к примеру, Фридрих II, во многом могли полагаться именно на иноверных.
Уникальность Сицилии XII века заключалась в том, что там уживались и католики, и православные, а в южной части острова проживали мусульмане. И везде присутствовали евреи-торговцы. И если личная охрана императора состояла из сарацин, то банковским делом занимались именно иудеи.
Но религиозная неортодоксальность Фридриха формировалась вот ещё по какой причине. Представьте, что вас постоянно окружают люди, исповедующие самые разные веры и убеждения. И люди эти – толковые и преданные. Наличие такого окружения начинает формировать своего рода автоцензора в нашем сознании. Мы уже не просто фильтруем свои слова и дела, но начинаем фильтровать свои мысли. Поневоле приходя к тому, что «всё не так просто». Естественным проявлением такого образа мысли и будет некий религиозный синкретизм.
Когда же появляются умные люди, способные зафиксировать эти сомнения в виде чеканных формулировок, то это, безусловно, привносит в жизнь императора успокоение в верности образа мысли и даже уверенность в правоте соответствующего образа действий.
Это и способствовало формированию среды, благоприятной для самого широкого круга диссидентов.
Дуализм гностиков. «Если в начале Ренессанса стоят такие фигуры как Плифон и Пико, то замыкают его, по общему мнению Джордано Бруно (1548–1600) и Томмазо Кампанелла (1568–1639)».
Закономерно, что говоря об идеях, царивших в эпоху Ренессанса, мы подходим к теме реанимации гностицизма. Однако, говоря о дуалистическом мировоззрении, которое, очевидно, есть стержень гностицизма, стоит обратить внимание не только на момент противопоставления материи духу, но на ту модель восприятия духовной борьбы, которая формируется в рамках представления о том, что всё мироздание представляет собою сражение существ, являющихся носителями «искр» сражающихся между собою демиургов.
Исходя из такого представления не все люди являются творениями Благого Творца, но некоторые – лишь по внешнему облику напоминают людей. На самом же деле они – биороботы противобога, аватары сатаны.
И люди, которые увлекаются подобного рода идеями уже совсем иначе, –нежели христиане или же материалисты, – воспринимают мир. Враг, с которым приходится сражаться – уже не просто носитель неправильной идеологии, не просто солдат противоборствующего войска, и даже не просто существо, одержимое нечистым духом, нет. Враг – представитель космической силы, которая представляет собою опасность поистине эсхатологическую.
Полагаю, именно такой настрой сделал из гностиков стойких и мужественных бойцов, жизни свои готовых отдать за отстаивание исповедуемых ими ересей.
Если бы всё сводилось к освобождению «от плена материи», то гностики становились бы эдакими евробуддистами, посмеивающимися над суетой сует «гиликов» и мечтающих о том, чтобы покинуть колесо перевоплощений, и, наконец, обрести покой в нирване.
Но вместо этого они активно пытаются реконструировать христианскую всё ещё Европу, дабы никто не мог воспрепятствовать планам по трансформации всей человеческой цивилизации, и превращения её в инструмент борьбы космического масштаба.
Интересно, что среди гностиков были и те, кто надеялся – в числе прочего, – что, изучив иудейские учения, христиане смогут обратить иудеев.
«Первым проводником каббалы в христианский мир стал Пико дела Мирандола, юный член платоновской академии, ученик Марсилио Фичино. Пико был настоящим человеком нового века: весьма способным, начитанным, владеющим древними (не только латынью, но и греческим, арабским, ивритом) и новыми языками…», – пишет В. И. Можегов. «При этом, сам Пико был, по видимому, христианином настоящим, всю жизнь его связывала большая дружба с Савонаролой. Его увлеченность темой еврейства носила наивно-эсхатологический характер. Своими доводами (перекрестными ссылками девяти сотен тезисов, подтверждающих друг друга), Пико обращался не только к христианам и язычникам, но и к евреям, желая открыть им глаза на настоящий смысл каббалы, убедить их в божественности Христа и вызвать их обращение. (Ведь и ап. Павел утверждает, что остаток Израиля спасется в последние дни мира)…
Но сами вновь обретенные братья вовсе не собирались принимать Христа. Скорее наоборот, – они собирались христиан сделать себе подобными. И либо подчинить их, либо – полностью переменить, переформатировать их сознание. По прошествии более чем пяти веков приходится констатировать: второе, увы, удалось гораздо лучше, чем первое.
Вспомним, что и Лютер, окруженный с начала своей проповеди евреями, питал большие надежды на их обращение. Надежды оказались тщетными, а сам Лютер из ярого защитника евреев обратился в столь же яростного их обличителя».
Пользуясь случаем, хочется сказать, что современные американские пуритане-сионисты считают Лютера еретиком, и отвергают «Теорию Замещения», которая всегда была нормой для христианского мировоззрения – вне зависимости от конфессии.
Напомню, суть «Теории Замещения» сводится к тому, что после Христа «Новым Израилем» становится Церковь. А вот разнообразные т.н. «христианские сионисты» убеждены в том, что у иудеев – свой путь, и обычные мерки к ним не применимы. Если попытаться узнать у «иудео-христианина» о том, как настоящие иудеи относятся ко Христу, то в ответ будет либо нечто путаное, либо ваш оппонент просто станет ругаться нехорошими словами.
Что ж, полагаю, было бы весьма полезным выявить те специфические качества, присущие носителям той или иной культуры, которые делают носителей ценностей этой культуры падкими на иудейство. Собственно, исследование В. И. Можегова могло бы стать отличным подспорьем для тех, кто желал бы … нет… не обратить иудеев в христианство, это – утопия; но –для тех, кто желал бы установить взаимное понимание… с американскими протестантами. Ибо если мы с ними не найдём общего языка, то в грядущих битвах Армагеддона нам, скорее всего, придётся стрелять друг в друга. И ради чего? Ради того, чтобы участвовать в спектакле под названием «иудеохристиане против Гога из Магога»? ...
А спектакль может выйти необычайно кровавым, окончательно расчищающем путь антихристу…
Быть может предотвращению этого опасного сценария могла бы послужить эта книга. И тогда её непременно надо переводить. В конце концов, не о том «Бомба под христианский мир», что, дескать, плохо всё, что в христианском сознании подвергалось иудейскому влиянию; а о том, что иудейские влияния на христианскую мысль приводят к искажениям образа мысли и как следствие – неверному – с точки зрения святоотеческой системы координат – образу действий. И что именно поэтому иудейство опасно.
Павел Вячеславович Тихомиров, сотрудник сайта «Наука. Вера. Культура»
Впервые опубликовано на сайте газеты «Завтра»
