Е.А.Баратынский родился в имении Мара Тамбовской губернии в небогатой дворянской семье. В 1808 году Баратынские перебрались в Москву, но в 1810 г. умер отец семейства, и мать вынуждена была отдать сына на казённое содержание в Петербург, в Пажеский корпус. В 1816 году за мальчишескую шалость Баратынского исключили из корпуса без права поступать на службу, кроме военной, и то не иначе, как рядовым. Это событие сыграло драматическую роль в жизненной судьбе поэта.
После двухлетнего перерыва, в 1818 году, он вынужден был определиться на службу солдатом в лейб-гвардии егерский полк, расквартированный в Петербурге. Здесь Баратынский сближается с поэтами лицейского кружка – Дельвигом, Кюхельбекером, Пушкиным. Но 4 января 1820 г. его производят в унтер-офицеры и переводят в Нейшлотский пехотный полк, располагавшийся в Финляндии, за триста вёрст от Петербурга. Там он служит четыре с половиной года под началом Н.М. Коншина, заметного в те годы поэта, ставшего верным другом Баратынского. Наездами поэт бывает в Петербурге. Здесь его особенно опекает Дельвиг, видя в нём второго после Пушкина поэта-«изгнанника»
В кругу романтиков он слывёт «маркизом» и «классиком». Даже его юношеская поэма «Пиры», примыкавшая к традиции Батюшкова и поэтов лицейского круга, резко выделяется на фоне эпикурейской поэзии слишком явными нотками скептицизма. «Певец пиров и грусти томной» – так определил Пушкин суть раннего творчества Баратынского, отметив в нём то, что не было характерно для пиров лицейского братства – «томную грусть». Дело в том, что Баратынский острее многих своих друзей переживал кризис идеалов Просвещения, ещё не утративших своей власти над поэтами 1820-х годов.
Просветители верили во всемогущество человеческого разума, способного управлять чувством и приводить жизнь к абсолютному совершенству, к полной гармонии разума с естественной, изначально доброй природой человека. Баратынский усомнился в этом всемогуществе. В центре его элегий оказывается раскрепощённый, «чувствующий разум». Баратынский отпускает этот разум на полную свободу и с грустью наблюдает, как он несовершенен, как в несовершенстве его проявляется противоречивая, дисгармоничная природа человека. Одухотворённое чувство в лирике Баратынского глубоко и сильно, но всегда неполноценно, в него постоянно закрадывается обман. И причина этого обмана лежит не во внешних обстоятельствах, подсекающих полноту «мыслящего чувства», а в самом этом чувстве, несущем в себе черты человеческой ущербности.
Присмотримся внимательно к одной из классических элегий Баратынского «Признание» (1823):
Притворной нежности не требуй от меня,
Я сердца моего не скрою хлад печальный.
Ты права, в нём уж нет прекрасного огня
Моей любви первоначальной.
Напрасно я себе на память приводил
И милый образ твой и прежние мечтанья:
Безжизненны мои воспоминанья,
Я клятвы дал, но дал их выше сил.
Я не пленён красавицей другою,
Мечты ревнивые от сердца удали;
Но годы долгие в разлуке протекли,
Но в бурях жизненных развлёкся я душою.
Уж ты жила неверной тенью в ней;
Уже к тебе взывал я редко, принужденно,
И пламень мой, слабея постепенно,
Собою сам погас в душе моей.
Верь, жалок я один. Душа любви желает,
Но я любить не буду вновь;
Вновь не забудусь я: вполне упоевает
Нас только первая любовь.
Грущу я; но и грусть минует, знаменуя
Судьбины полную победу надо мной;
Кто знает? мнением сольюся я с толпой;
Подругу, без любви – кто знает? – изберу я.
На брак обдуманный я руку ей подам
И в храме стану рядом с нею,
Невинной, преданной, быть может, лучшим снам,
И назову её моею;
И весть к тебе придёт, но не завидуй нам:
Обмена тайных дум не будет между нами,
Душевным прихотям мы воли не дадим,
Мы не сердца под брачными венцами –
Мы жребии свои соединим.
Прощай! Мы долго шли дорогою одною;
Путь новый я избрал, путь новый избери;
Печаль бесплодную рассудком усмири
И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.
Не властны мы в самих себе
И, в молодые наши леты,
Даём поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
Что отличает элегию Баратынского от предшественников его в этом жанре? Поэт стремится показать движение чувства во всей его драматической сложности – от подъёма до спада и умирания. По существу дан контур любовного романа в драматическом напряжении и диалоге двух любящих сердец. Баратынского в первую очередь интересуют переходные явления в душевном состоянии человека. Чувства в его элегиях даются всегда в движении и развитии. При этом поэт изображает не чувство в живой конкретности и полноте, как это делают Жуковский или Пушкин, а чувствующую мысль, анализирующую самоё себя. Поэтому любовная тема получает в его элегии как психологическое, так и философское осмысление: «сердца хлад печальный», который овладел героем, связан не только с перипетиями «жизненных бурь», приглушивших любовь, но и с природой любви, изначально трагической и в трагизме своём непостоянной.
Позднее в элегии «Любовь» (1824) Баратынский прямо скажет об этом:
Мы пьём в любви отраву сладкую;
Но всё отраву пьём мы в ней,
И платим мы за радость краткую
Ей безвесельем долгих дней.
Огонь любви – огонь живительный,
Все говорят; но что мы зрим?
Опустошает, разрушительный,
Он душу, объятую им!
Трагизм элегии «Признание» заключается в контрасте между прекрасными идеалами и предопределённой их гибелью. Герой и томится жаждой счастья, и с грустью сознаёт исчезновение «прекрасного огня любви первоначальной». Этот огонь – кратковременная иллюзия молодых лет, с неизбежностью ведущая к охлаждению. Сам ход времени гасит пламя любви, и человек бессилен перед этим, «не властен в самом себе».
В «Разуверении» (1821), элегии, ставшей известным романсом на музыку М. Глинки, поэт уже прямо провозглашает своё неверие в любовь:
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней!
Уж я не верю увереньям,
Уж я не верую в любовь
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям!
Слепой тоски моей не множь,
Не заводи о прежнем слова,
И, друг заботливый, больного
В его дремоте не тревожь!
Я сплю, мне сладко усыпленье;
Забудь бывалые мечты:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.
Изображается трагическая коллизия, не зависящая от воли людей. Герой отказывается от любви не потому, что его возлюбленная изменила ему. Напротив, она всей душой возвращает ему былую нежность. Безысходность ситуации в том, что герой потерял свою любовь: от некогда сильного чувства осталось в его душе лишь «сновиденье». Излюбившее сердце способно лишь на «слепую тоску». Утрата способности любить подобна роковой, неизлечимой болезни, от которой никому не уйти и в которую, как в «сладкое усыпленье», погружается онемевшая душа. Во всём этом видит Баратынский один, общий для всех исток, общую для всех причину – трагическую неполноценность человека, наиболее сильно выраженную им в стихотворении «Недоносок» (1833):
Я из племени духов,
Но не житель Эмпирея,
И, едва до облаков
Возлетев, паду, слабея.
Как мне быть? Я мал и плох;
Знаю: рай за их волнами,
И ношусь, крылатый вздох,
Меж землёй и небесами…
Вспомним, что романтики провозглашали могущество человеческого духа, в высших взлётах своих вступающего в контакт с Богом. У Баратынского подчёркнуто другое – неполноценность человека, существа неприкаянного. Его порывы в область божественной свободы бессильны, он чужд и не нужен ни земле, ни небу:
Мир я вижу как во мгле;
Арф небесных отголосок
Слабо слышу… На земле
Оживил я недоносок.
В контексте стихотворения чувствуется ориентация Баратынского на державинскую оду «Бог»:
Поставлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества я той,
Где кончил тварей Ты телесных,
Где начал ты духов небесных
И цепь существ связал всех мной.
Но «срединность» эта, по Державину, не только не умаляет, а возвышает человека. Для Баратынского же она – признак человеческой, «недоношенности». Под сомнением оказываются не только просветительские идеалы, но и религиозные романтические упования.
Кризис веры в просветительский разум Баратынский показал с неведомым до него в русской литературе бесстрашием. Такова его философская элегия «Последняя смерть» (1827). Здесь Баратынский пророчествует о трагической судьбе человечества в момент полного торжества его разума. Когда человек полностью подчинит себе природу, окружит себя невиданным комфортом, научится управлять климатом, мир покажется ему дивным садом, восторжествует мечта просветителей о божественном всесилии разума, способного собственными усилиями создать рай на земле:
Вот, мыслил я, прельщённый дивным веком,
Вот разума великолепный пир!
Врагам его и в стыд и в поученье,
Вот до чего достигло просвещенье!
Но торжество это окажется иллюзией, потому что произойдёт далее трагическое перерождение людей, возомнивших себя богами и попавших в плен своего несовершенного разума (как это похоже на современные иллюзии относительно ИИ! – Ю. Л.):
И в полное владение своё
Фантазия взяла их бытиё,
И умственной природе уступила
Телесная природа между них:
Их в эмпирей и в хаос уносила
Живая мысль на крылиях своих;
Но по земле с трудом они ступали,
И браки их бесплодны пребывали.
Стихи заканчиваются картиной гибели всего человечества:
По-прежнему животворя природу,
На небосклон светило дня взошло,
Но на земле ничто его восходу
Произнести привета не могло.
Один туман над ней, синея, вился
И жертвою чистительной дымился.
Последний сборник своих стихов Баратынский символически назовёт «Сумерки» (1842) и откроет его стихотворением «Последний поэт» (1835):
Век шествует путём своим железным,
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчётливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы.
Баратынский был последним поэтом пушкинской плеяды и самобытным творцом в ведущем жанре той поры – элегии. Глубокую философичность его элегий заметили современники. Пушкин в статье «Баратынский» сказал: «Он у нас оригинален, ибо мыслит».
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
