Когнитивная геостратегия культурной феноменологии

Ныне на передовой глобального соперничества находится как физическое пространство, так и сфера человеческого сознания. Ресурсно-территориальная подоплёка геополитики уступает место войне за когнитивное доминирование, где истинная стратегическая глубина измеряется способностью народа не только проецировать свою волю, но и защищать внутренний «культурный код» своей цивилизационно-национальной самоидентификации. В эпоху всепроникающих цифровых платформ, культура перестала быть лишь инструментом «мягкой силы» и превратилась в ключевой элемент геостратегического расчета, требующего феноменологического осмысления того, как коллективное сознание воспринимает и реагирует на целенаправленное внешнее воздействие.

Стратегическое преимущество сегодня принадлежит тем, кто владеет не только лучшими ракетами, но и алгоритмами, управляющими коллективными эмоциями и разрушающими эпистемологическую основу общества. На протяжении веков геостратегия оперировала дивизиями, тоннами водоизмещения и запасами нефти, оставаясь данностью «жёсткой силы» и экономики. Однако тектонические сдвиги, вызванные цифровой революцией, сместили стратегическую арену в гораздо более неуловимую среду – домен человеческого сознания, эмоций и культуры, породив критически важную сферу психологической и культурной геостратегии.

Традиционные конфликты определялись контролям над территорией, тогда как современные гибридные противоборства разворачиваются за контроль над когнитивным пространством противника. Это смещение фокуса породило новую оперативную доктрину: геополитику эмоций. Суть её заключается в том, что решения, принимаемые обществом и его лидерами, всё чаще становятся следствием целенаправленного воздействия на коллективное подсознательное, используя эмоции: страх, гнев, недоверие и ностальгию, всё чаще становятся следствием целенаправленного воздействия на коллективное подсознательное, используя эмоции: страх, гнев, недоверие и ностальгию. Государства и негосударственные акторы превращают психологические уязвимости общества в стратегические цели, используя целенаправленную дезинформацию и «когнитивное оружие» для достижения геополитических целей без необходимости физического вторжения. Этот новый тип войны ставит под удар ключевые столпы стабильного общества, поскольку использование «глубоких фейков» («deepfakes»), реалистичных благодаря прогрессу ИИ, не просто искажает факты; оно создаёт «эпистемологический кризис», подрывая саму способность граждан отличить правду от вымысла. Когда ключевые институты — правительство, пресса, наука — больше не воспринимаются как достоверные источники, общество теряет общую основу для коллективного действия и консенсуса.

Как утверждается в аналитическом докладе «Фонда защиты демократий» («FDD») в 2024 году, «иностранное информационное манипулирование и вмешательство является угрозой национальной безопасности Соединенных Штатов, а также их союзников и партнеров», подчёркивая, что это прямая угроза безопасности. Более того, эта угроза направлена на превращение самого государства-противника в собственную слабость: ментальное оружие тесно переплетается с концепцией «организационного оружия», когда когнитивный хаос используется для паралича ключевых институтов и бюрократии. Именно для реализации этой угрозы как эффективного ментального оружия используется феномен «постправды».

Феномен «постправды» представляет собой, по сути, идеальное ментальное оружие, поскольку его стратегическое воздействие заключается не в распространении конкретной лжи, а в обнулении самой ценности истины как основы для коллективного действия. Противник, использующий постправду, стремится не к тому, чтобы вы поверили в его вымысел, а к тому, чтобы перестали верить во что бы то ни было – ни в свои институты, ни в традиционные медиа, ни даже в собственные органы чувств. Это достигается через массированное, противоречивое и быстро сменяющееся информационное воздействие, которое вызывает «когнитивную перегрузку» и эмоциональную усталость.

В результате, «народонаселенец» страны, устав от необходимости постоянно проверять факты и разбираться в конфликтующих нарративах, отступает к «эмоциональной правде» или общественно-племенной лояльности, принимая ту информацию, которая лучше соответствует его «незаморачивающим» объяснениям, вне зависимости от её фактической достоверности. Именно это стратегическое разрушение общего эпистемологического пространства является ключевой целью в когнитивном воздействии, поскольку оно парализует способность нации к рациональному консенсусу действий и коллективной обороне. Этот процесс имеет прямой стратегический аналог в ядерном противостоянии: феномен постправды действует как массированный выброс ложных целей и пустышек, призванных перегрузить, ослепить и истощить систему противоракетной обороны (ПРО) противника.

Ложные цели вынуждают дорогостоящие средства перехвата тратить боезапас на несуществующие угрозы, гарантируя, что настоящий разрушительный заряд, которым является цинизм и социальный раскол, достигнет цели беспрепятственно. Таким образом, главный стратегический вызов состоит в том, чтобы не только распознать эти «пустышки» в информационном пространстве, но и построить системную защиту.

В этой связи проясним важный, но малоизученный вопрос «государственного иммунитета» к когнитивным атакам. Как общество может развить устойчивость, или «цифровую гигиену», чтобы противостоять целенаправленному психологическому оружию? Часть ответа, вероятно, лежит не только в технологическом обнаружении фейков, но и в перестройке образовательных систем для развития критического мышления. Стратегически важным является не просто блокировка вредоносного контента, а создание такой социальной среды, в которой ложь не находит питательной почвы. В издании «The Defence Horizon Journal» (2024) отмечается: «Мы должны найти правильные ответы на то, как мы можем укрепить нашу устойчивость... а также определить, кого именно мы должны обучать, тренировать и с кем проводить учения для повышения нашей способности сопротивляться и реагировать», акцентируя внимание на необходимости системной работы над устойчивостью. Во-вторых, это проблема измерения реального стратегического ущерба. Экономический урон от кибератаки легко подсчитать; гораздо сложнее оценить, насколько массированная кампания дезинформации о том или ином случае наносит ущерб легитимности политической системы. Без чётких метрик и методов оценки ущерба, правительствам трудно обосновать необходимость инвестирования в «когнитивную оборону», поскольку она часто остаётся в тени более ощутимых угроз.

Война на Украине показала, что, несмотря на массированное психологическое противоборство, включающее деморализацию, это «не вылилось в массовую сдачу или принятие российского доминирования» («Analysis of 55 National Defense Academy Alumni», 2024), что доказывает стратегическую важность психологической устойчивости, но делает ещё более сложным точное измерение её эффективности. Успех такой устойчивости, в свою очередь, тесно связан с эволюцией ключевого инструмента геостратегии – мягкой силы.

Концепция «мягкой силы» в цифровую эпоху претерпела радикальную трансформацию: она стала децентрализованной, ускоренной и, главное, частично перехваченной глобальными технологическими платформами. Современные гиганты, такие как TikTok, X, YouTube, и Meta, перестали быть просто нейтральными каналами. Они превратились в независимых геополитических акторов. Их алгоритмы, их правила модерации, их решения о блокировке контента — всё это оказывает прямое влияние на формирование общественного мнения в суверенных государствах, а иногда и на исход выборов, что создаёт «стратегический вакуум легитимности» в управлении глобальным информационным пространством. Например, алгоритм TikTok, принадлежащего китайской компании ByteDance, может незаметно продвигать или заглушать определённые политические нарративы среди миллионов молодых пользователей, давая платформе стратегический контроль над культурным и политическим дискурсом. Анализ «Stanford International Policy Review» (2024) отмечает, что спор вокруг TikTok стал «a symbol of deeper geopolitical tensions, particularly between the U.S. and China», подчёркивая, что контроль над цифровыми пространствами стал «таким же стратегическим, как и традиционный территориальный контроль».

Наименее разработанным стратегическим вопросом является то, как государства могут эффективно проектировать и проецировать свою «мягкую силу» в условиях фрагментации глобального информационного пространства, где культурные тренды рождаются и умирают в вирусных видео, которые не контролируются ни одним государством. Отчет о саммите БРИКС 2024 года показывает, что «по показателям вовлеченности лидируют независимые гражданские журналисты, а традиционные СМИ набирают всего 21%», что свидетельствует о необходимости государствам переходить к «стратегии открытого исходного кода», то есть создавать условия для самораспространения своего культурного продукта, используя инфлюенсеров и делая национальную культуру привлекательной для добровольного распространения. Прекрасным примером является «Корейская волна» (Hallyu): успех был достигнут не прямыми государственными медиа, а созданием высококачественного, адаптируемого контента, который стал вирусным и был добровольно принят миллионами пользователей по всему миру, которые стали его бесплатными «промоутерами» на своих платформах. Кроме того, успех «мягкой силы» критически зависит от согласованности внутренней политики и культуры. Если государство проповедует ценности, но нарушает их внутри страны, цифровые платформы мгновенно обнажают этот диссонанс, делая мягкую силу «прозрачной» и требующей подлинной приверженности заявленным идеалам.

Психологическая и культурная геостратегия — это не только о нападении, но и о стратегической обороне. Культура нации, её коллективная память, исторические нарративы и социальная сплочённость служат критическим стратегическим резервом и фактором фундаментальной устойчивости против внешних шоков. Как гласит отчёт «Echo Research» (2024) «Culture is the key to resilience. And resilience is the key to growth»: «культура является единственным наиболее важным фактором в построении устойчивости» на всех уровнях. Культура, таким образом, становится стратегическим активом, который требует не меньших инвестиций, чем оборонный бюджет. Этот феномен устойчивости, коренящийся в культуре, подтверждает, что когнитивная геостратегия должна включать глубокие защитные механизмы, основанные на феноменологии общего опыта. Государство, которое обеспечивает своим гражданам доступ к достоверной истории, поддерживает общие культурные ритуалы и укрепляет социальные связи, строит «иммунный ответ» на когнитивные атаки, основанный на доверии между гражданами и их институтами.

Учитывая, что «эпистемологический кризис» является главной стратегической угрозой, оборона должна быть направлена на восстановление и укрепление структур коллективного сознания. Стратегическое усиление «государственного иммунитета» («State Immunity») требует трехкомпонентного, неразрывно связанного подхода: феноменологическая диагностика, образовательный суверенитет и культурная сплочённость.

Прежде всего, необходимо перейти от простого отслеживания дезинформации к пониманию корневых психологических и культурных уязвимостей, которые делают общество восприимчивым к внешнему воздействию, то есть проводить феноменологическую диагностику. Это включает создание когнитивных профилей ключевых социальных групп для выявления коллективных эмоциональных «триггеров», эксплуатируемых противником, а также «зеркальный анализ» нарративов, чтобы понять, почему ложная пропаганда находит отклик, требуя устранения внутренней слабости, а не только опровержения лжи. Важнейшей частью является внедрение метрик доверия к ключевым институтам, поскольку устойчивость к когнитивным атакам прямо пропорциональна уровню этого доверия, что должно стать директивой национальной безопасности.

Во-вторых, когнитивный иммунитет достигается не цензурой, а через самостоятельную способность граждан критически обрабатывать информацию, что требует образовательного суверенитета. Это означает интеграцию обязательных модулей «когнитивной гигиены» и «медиаграмотности», фокусирующихся не на фактах, а на анализе манипулятивных техник (риторика страха, эффект «эхо-камеры»), чтобы научить граждан распознавать процесс манипуляции. Стратегия должна также включать использование национально-ориентированных инфлюенсеров и уважаемых граждан для построения альтернативных, доверительных каналов коммуникации, а также создание «национального резерва знаний» — легкодоступных цифровых архивов истории и культуры, служащих авторитетным и неискаженным источником информации, что является прямым стратегическим ответом на deepfakes и исторический ревизионизм.

Наконец, культура — это последняя линия обороны, требующая культурной сплочённости и феноменологической обороны. Это предполагает стратегию «общего культурного опыта», то есть поддержку непартийных культурных событий, которые укрепляют чувство коллективной принадлежности и снижают эффективность тактик «разделяй и властвуй», являясь прямой реализацией тезиса о том, что «культура — ключ к устойчивости». Также необходим стратегический диалог с технологическими платформами для обеспечения «справедливого алгоритмического представительства» национальных нарративов и прозрачного обмена данными об активности ботов. Внешняя политика должна перейти к экспорту культурной феноменологии, то есть к стратегическому продвижению ключевых национальных ценностей через цифровые каналы, где успех измеряется изменением когнитивных установок у целевых аудиторий, а не просто количеством просмотров.

Итак, новая геостратегическая парадигма требует от государств перестать смотреть на культуру и психологию как на второстепенные, «мягкие» аспекты. Они стали критически важными доменами войны и мира. Тот, кто сможет эффективно защитить сознание своих граждан и использовать алгоритмические потоки данных для проецирования своего влияния, получит стратегическое преимущество в противоборстве, превосходящее любое количество танков или атомных авианосцев. Будущее геополитики будет определяться не только тем, кто владеет лучшими ракетами, но и тем, кто лучше понимает и контролирует человеческий разум.

Этот всеобъемлющий анализ когнитивной геостратегии и культурной феноменологии, несмотря на свою полноту, оставляет открытым один критический вопрос: какова этическая и стратегическая цена тотального погружения в этот новый домен, и возможно ли вообще международное сотрудничество в условиях, когда сама правда стала оружием? Когда государства начинают оперировать коллективными эмоциями и проектировать свою внутреннюю политику в качестве инструмента внешней мягкой силы, граница между пропагандой и просвещением, между защитой и нападением, становится угрожающе тонкой, и международное сообщество до сих пор не выработало ни единой правовой базы, ни общепринятых норм поведения в когнитивном пространстве. Отсутствие «Женевской конвенции» для информационной зоны означает, что атаки могут быть направлены не только на деморализацию противника, но и на полное разрушение его социальной ткани, что представляет собой экзистенциальную угрозу, намного превосходящую традиционные военные действия.

Более того, феноменологическая оборона — хотя и жизненно необходимая — несёт в себе риск «самоизоляции сознания», когда государство, стремясь защитить свой культурный код, может невольно создать цифровую «крепость» или «эхо-камеру», лишая граждан доступа к разнообразию мировых идей и тем самым подрывая саму основу критического мышления, которое оно стремится защитить. Это парадоксальный вызов, требующий тонкой настройки стратегического баланса. Таким образом, будущая когнитивная доктрина должна будет балансировать между необходимостью агрессивной защиты национального сознания и императивом сохранения открытости и плюрализма, поскольку только эти качества гарантируют подлинную, долгосрочную устойчивость и способность к адаптации в условиях перманентной информационной турбулентности. В противном случае, победа в когнитивной войне может оказаться пирровой: нация сохранит свои границы, но потеряет свою способность к свободной мысли, став жертвой собственной, пусть и защитной, пропаганды. Именно поэтому разработка международных протоколов и, что еще важнее, глобального этического консенсуса в отношении нелетального, но разрушительного воздействия на коллективное сознание, является следующим, самым сложным и самым насущным этапом эволюции геостратегической мысли, требующим незамедлительного внимания ведущих держав и аналитических центров.

Подводя итоговую черту, констатируем: когнитивный домен стал решающим театром военных действий. Это не вспомогательный, а определяющий фактор национальной безопасности и суверенитета. В условиях, когда физические границы защищены, а цифровой суверенитет остаётся проницаемым, противник добивается стратегических целей через подрыв коллективного сознания нации, используя психологические уязвимости и культурные разногласия. Это не война за ресурсы, а борьба за волю к сопротивлению.

Очевидно, что стратегическая инициатива будет принадлежать тому государству, которое первым достигнет и закрепит за собой полный когнитивный суверенитет. Достижение этого суверенитета требует не только технологической защиты сетей, но и тотальной перестройки системы образования и государственного управления с целью культивирования социального и психологического иммунитета нации. Любые инвестиции в классическую оборону, не подкреплённые защитой внутреннего когнитивного пространства, являются неполноценными и в долгосрочной перспективе стратегически бессмысленными, поскольку деморализованное, атомизированное и разделенное общество не способно эффективно использовать военную мощь. Отныне, культура, образование и уровень общественного доверия должны рассматриваться как равноценные компоненты оборонного потенциала государства, а их защита — как приоритетная оперативная задача. Это не просто «мягкая сила», а железное правило выживания в эпоху тотального информационного противоборства.

Для полноты стратегического осмысления необходимо указать, что сам феномен когнитивной геостратегии проявляется в совершенно разных формах у ключевых глобальных игроков, отражая их политические системы и культурные коды. В Соединенных Штатах когнитивная оборона и атака ведутся по принципу асимметричного реагирования и частно-государственного партнерства. Поскольку конституционные нормы строго защищают свободу слова, государство фокусируется не на централизованной цензуре, а на обнаружении и нейтрализации иностранных источников дезинформации через разведсообщество и технологические компании. Стратегия здесь заключается в «алгоритмическом противодействии», где частный сектор отвечает за модерацию контента, а правительство — за защиту критической инфраструктуры и выявление враждебных акторов. Ключевая уязвимость США коренится во внутренней поляризации и глубоком недоверии к традиционным СМИ и институтам, что делает общество чрезвычайно восприимчивым к внешнему манипулированию, эксплуатирующему уже существующие линии разлома, и именно эта феноменологическая слабость является главной целью противника.

КНР, напротив, избрала стратегию тотального и централизованного когнитивного суверенитета. Здесь оборона и атака неотделимы от концепции «Великого китайского файрволла», который не просто блокирует внешние данные, но и активно формирует внутреннее информационное пространство и коллективное сознание, используя самые передовые технологии искусственного интеллекта. Китайский подход — это «инженерная феноменология», где государство стремится к созданию идеально контролируемой цифровой среды, в которой внешние нарративы не могут найти ни каналов распространения, ни культурного резонанса. Их ключевой стратегический инструмент — это государственный контроль над алгоритмами и данными, а также экспорт своих технологических платформ (как, например, TikTok) для проецирования мягкой силы и сбора когнитивных данных за рубежом.

Российская Федерация применяет стратегию «гибкого когнитивного хаоса». В отличие от китайской модели контроля и американской модели обнаружения, российский подход сфокусирован на дестабилизации когнитивного пространства противника через массированное, многоканальное «вбросовое» вмешательство. Стратегическая цель здесь — не навязать свой нарратив, а разрушить доверие целевого общества к собственным институтам, создать информационный туман и парализовать способность к коллективному рациональному принятию решений. На внутреннем уровне стратегия сводится к усилению традиционных ценностей и жёсткому контролю над критически важными национальными медиа-активами, что служит защитой от внешней идеологической интервенции, но при этом активно использует асимметричные, децентрализованные методы для внешней проекции силы.

Эти три модели — Алгоритмическое Противодействие (США), Инженерная Феноменология (КНР) и Гибкий Когнитивный Хаос (РФ) — демонстрируют, что когнитивная геостратегия не имеет универсального шаблона. Она глубоко укоренена в политической философии каждого государства, и успех в этой войне будет зависеть не столько от мощи вооружений, сколько от способности каждой нации осознать и устранить свои уникальные феноменологические уязвимости перед лицом глобального информационного противоборства.

Евгений Александрович Вертлиб / Dr.Eugene A. Vertlieb, Член Союза писателей и Союза журналистов России, академик РАЕН, бывший Советник Аналитического центра Экспертного Совета при Комитете Совета Федерации по международным делам (по Европейскому региону) Сената РФ, президент Международного Института стратегических оценок и управления конфликтами (МИСОУК, Франция)