В ноябре 2002 года моей бабушке Клавдии Николаевне Лыкиной исполнилось 92 года. Она прожила вроде бы обычно: работала, растила детей; никаких подвигов и выдающихся достижений за собой не числит. Но это не значит, что ее жизнь была неинтересной. В том, что я от нее слышу (и иной раз записываю), сквозит неброское, но подлинное обаяние народной умудренности, ощущается стихия, скажу так, "вечной русской особости". Не знаю почему, мне бабушкины истории в первую очередь напоминают - и не столько "по жанру", сколько по духу - когда-то широко бытовавшие в России рождественские рассказы.
Вот сидим с ней вечером, смотрим телевизор: сюжет о нелегкой жизни приезжающих в Москву иногородних. Бабушка вспоминает:
- В 1927 году нас навестила в деревне сестра моего отца, тетя Лиза. Она давно еще, четырнадцати лет, из дому ушла и стала монахиней. В церкви певчей была, во время первой мировой войны, когда мужчин не осталось, псаломщицей служила, а потом в московский монастырь перешла - не помню в какой. Ей даже за особое благочестие в алтарь входить дозволялось.
И так она меня залюбила! Предлагает: "Давай тебе Москву покажу". Поехала я с ней, остановилась в монастыре. Монастыря-то тогда уже не было - просто община. Сестры там жили: кто носки вязал, кто прял, а тетя Лиза одеяла стегала. Большая комната на ячейки разгорожена. Ячейки размером с вагонное купе, по две койки в каждой. Мне на пол матрас клали. Потом я подругу себе нашла, она домработницей служила. Говорит: "Хочу в отпуск съездить, может, поработаешь месяц за меня?" Я согласилась. Сначала у ее хозяев побыла, потом у других, потом на завод поступила. Думала в Москве месяц провести, не больше, а осталась навсегдаѕ
Смотрим дальше - про чеченских беженцев.
- Очень они себя любят, - замечает бабушка.
В ее представлении любить себя - крайне неприлично и безнравственно. Я так понимаю, что она осуждает беженцев за то, что они слишком много жалуются на судьбу и требуют слишком большого внимания к себе от "мировой общественности" и от государства.
- Как же, - спрашиваю, - а вот если бы тебе пришлось так: зимой, с чемоданчиком, с маленьким ребенком на руках - и неизвестно куда?
- А мне и пришлось в сорок втором, - отвечает бабушка. - Именно так - с чемоданчиком, неизвестно куда и не с одним, а с двумя детьми. Тамаре, матери твоей, пять лет было, Людмиле - три. Москву тогда ночами бомбили. Раз завалило взрывом выход из бомбоубежища, где мы сидели. Выломали слуховое окно, вытащили нас. Двор весь в дыму, самолеты летаютѕ Мы на кладбище - дальше прятаться. Вернулись после отбоя - наш барак стоит, а на соседний дерево упало и снесло стену. Сумку с деньгами и документами на кладбище забыли. Ничего, вернулись - так на оградке и висит, никто не взял. В тот же день я детей подхватила - и к родственникам в деревню.
Приехали, поселились у брата. Он тогда лесозаготовками заведовал. Я стала к нему проситься, чтоб рабочую карточку получать. "Ты что, - замахал руками, - какие лесозаготовки, вон как тебя из стороны в сторону мотает". Устроилась судомойкой. Нам разрешалось со стенок котлов пригоревшую кашу отскребать, и я брала с собой то Люсю, то Тамару - подкармливала. А то ведь совсем голодно было.
Весной пошла я помощницей трактористки работать. Мне говорят: "Давай, учись на тракторе, там, глядишь, и на танк пересядешь". А нам уже Михалыч (дед. - А.М.) из Москвы пишет, что легче стало: возвращайтесь, мол. Я и сама чувствовала, что обузой мы брату. Наконец поехали.
Однако легко сказать - поехали! В Москву тогда добраться было ох как непросто. В Ярославле нас с поезда сняли и обратно завернули. Вышли мы в Данилове - и к тете Лизе.
- Это та самая, которая тебя в Москву привезла? Как же она в Данилове оказалась?
- Да вот однажды возвращается к себе в общину и видит записку: "Явиться по такому-то адресу". Пошла. Там стена глухая, маленькое окошечко. Постучала тетя Лиза в окошечко. Появляется охранник с ружьем: "Ты что здесь делаешь?" Она записку показывает. "Да ты хоть знаешь, куда пришла? Тюрьма это! Ты хочешь в тюрьму? Монахинь твоих забрали, а тебя дома не застали. Так что беги скорее!" Ну, тетя Лиза выбрала место, где у нее знакомые есть и чтобы там церковь была, и поехала в Данилов.
Так вот, остановились мы у нее. В Москву по-прежнему никакого ходу нет. Устроила меня тетя Лиза прачкой при больнице, а через какое-то время переправила нас к знакомым в Ярославль. Из Ярославля решили уже на попутных машинах домой добираться. Попросились в грузовик, он пустые бочки вез. Скрючившись в кузове между бочками, доехали до Александрова. Оттуда уже по железной дороге - свободно.
Сейчас-то из нашей деревни до Москвы поездом ехать меньше суток, а тогда мы два года пространствовали. Вот тебе и беженцы.
Вот сидим с ней вечером, смотрим телевизор: сюжет о нелегкой жизни приезжающих в Москву иногородних. Бабушка вспоминает:
- В 1927 году нас навестила в деревне сестра моего отца, тетя Лиза. Она давно еще, четырнадцати лет, из дому ушла и стала монахиней. В церкви певчей была, во время первой мировой войны, когда мужчин не осталось, псаломщицей служила, а потом в московский монастырь перешла - не помню в какой. Ей даже за особое благочестие в алтарь входить дозволялось.
И так она меня залюбила! Предлагает: "Давай тебе Москву покажу". Поехала я с ней, остановилась в монастыре. Монастыря-то тогда уже не было - просто община. Сестры там жили: кто носки вязал, кто прял, а тетя Лиза одеяла стегала. Большая комната на ячейки разгорожена. Ячейки размером с вагонное купе, по две койки в каждой. Мне на пол матрас клали. Потом я подругу себе нашла, она домработницей служила. Говорит: "Хочу в отпуск съездить, может, поработаешь месяц за меня?" Я согласилась. Сначала у ее хозяев побыла, потом у других, потом на завод поступила. Думала в Москве месяц провести, не больше, а осталась навсегдаѕ
Смотрим дальше - про чеченских беженцев.
- Очень они себя любят, - замечает бабушка.
В ее представлении любить себя - крайне неприлично и безнравственно. Я так понимаю, что она осуждает беженцев за то, что они слишком много жалуются на судьбу и требуют слишком большого внимания к себе от "мировой общественности" и от государства.
- Как же, - спрашиваю, - а вот если бы тебе пришлось так: зимой, с чемоданчиком, с маленьким ребенком на руках - и неизвестно куда?
- А мне и пришлось в сорок втором, - отвечает бабушка. - Именно так - с чемоданчиком, неизвестно куда и не с одним, а с двумя детьми. Тамаре, матери твоей, пять лет было, Людмиле - три. Москву тогда ночами бомбили. Раз завалило взрывом выход из бомбоубежища, где мы сидели. Выломали слуховое окно, вытащили нас. Двор весь в дыму, самолеты летаютѕ Мы на кладбище - дальше прятаться. Вернулись после отбоя - наш барак стоит, а на соседний дерево упало и снесло стену. Сумку с деньгами и документами на кладбище забыли. Ничего, вернулись - так на оградке и висит, никто не взял. В тот же день я детей подхватила - и к родственникам в деревню.
Приехали, поселились у брата. Он тогда лесозаготовками заведовал. Я стала к нему проситься, чтоб рабочую карточку получать. "Ты что, - замахал руками, - какие лесозаготовки, вон как тебя из стороны в сторону мотает". Устроилась судомойкой. Нам разрешалось со стенок котлов пригоревшую кашу отскребать, и я брала с собой то Люсю, то Тамару - подкармливала. А то ведь совсем голодно было.
Весной пошла я помощницей трактористки работать. Мне говорят: "Давай, учись на тракторе, там, глядишь, и на танк пересядешь". А нам уже Михалыч (дед. - А.М.) из Москвы пишет, что легче стало: возвращайтесь, мол. Я и сама чувствовала, что обузой мы брату. Наконец поехали.
Однако легко сказать - поехали! В Москву тогда добраться было ох как непросто. В Ярославле нас с поезда сняли и обратно завернули. Вышли мы в Данилове - и к тете Лизе.
- Это та самая, которая тебя в Москву привезла? Как же она в Данилове оказалась?
- Да вот однажды возвращается к себе в общину и видит записку: "Явиться по такому-то адресу". Пошла. Там стена глухая, маленькое окошечко. Постучала тетя Лиза в окошечко. Появляется охранник с ружьем: "Ты что здесь делаешь?" Она записку показывает. "Да ты хоть знаешь, куда пришла? Тюрьма это! Ты хочешь в тюрьму? Монахинь твоих забрали, а тебя дома не застали. Так что беги скорее!" Ну, тетя Лиза выбрала место, где у нее знакомые есть и чтобы там церковь была, и поехала в Данилов.
Так вот, остановились мы у нее. В Москву по-прежнему никакого ходу нет. Устроила меня тетя Лиза прачкой при больнице, а через какое-то время переправила нас к знакомым в Ярославль. Из Ярославля решили уже на попутных машинах домой добираться. Попросились в грузовик, он пустые бочки вез. Скрючившись в кузове между бочками, доехали до Александрова. Оттуда уже по железной дороге - свободно.
Сейчас-то из нашей деревни до Москвы поездом ехать меньше суток, а тогда мы два года пространствовали. Вот тебе и беженцы.
