Господь Сам выбрал место для Своего дома. Пришел Антоний и построил его, с тех пор Господь там живет. Потом пришли другие люди, самые разные: бедные и богатые, разбойники и праведники, болезные, горемычные. Всех Господь кормил, согревал, утешал и таяло бедное человеческое сердечко. Одни, погостив, уходили, другие молили остаться, жить здесь до конца дней, не мысля, как можно из дома Божьего уйти, как с ним проститься.
Места здесь северные, с тощими, невысокими деревцами, злющими комарами, голодными, истерично рыдающими чайками, совсем девственной недотрогой-природой. Нас и в лес не пускали, говорят: "Тайга! Медведи подходят к людям и пасутся на гороховых полях". В этом году засуха, а обычно - темно-синий ковер черничный, морошковый и видимо-невидимо грибов разных, рыбы. В общем, природа монашеская, заповедная. Вокруг 76 озер, вода спит, как в ладошках, берега сосново-еловые, крепко, как невод сплетены, верески, краснокнижные колокольчики небывалой синевы, разные-разные, у нас таких нет. Можжевеловый дух, дышать хорошо, щеки краснеют: Водица чисто-чиста, стоишь в полный рост и глядишь на пятки свои: Плывешь - кажется, весь мир перед тобой, ты человек, как первый и единственный, и Господь на тебя глядит, и мир новый, будто только созданный, для тебя. Небо бежит, такое же прозрачное, мозаика облаков ежесекундно меняется, и в озере облака: Все кружится, пьешь жадно: сладко: На солнышко взглянешь, оно не яркое уже, поздно, а как через занавеску, небесную тюль, с ободком в круг. В полярный день солнце будто не заходит: дорожка от солнышка справа, от луны - слева. Дыхнет ветерок, побегут барашки, краски все изменятся: вода, то ярко-синяя, то сурово-серая, то лазурная финифть, никак не наглядишься, никак не запомнишь. Озера нанизывает ленточка реки Сия - вот и монастырь Сийский.
Основан он в 1520 г. драгоценнейшей жемчужиной Христовой Церкви - преподобным Антонием. Как-то скитаясь по северным дебрям в поисках богоугодного места, встретил Антоний с учениками рыбака Самуила. Тот и припомнил место чудное, Господом отмеченное, на острове Михайловом. "Есть, - говорит, - там остров избранный, издревле слышали там звон колокольный, пение ангельское, видели чернецов лес рубящих, но не жил там доселе ни один человек". Как воззрел Антоний на место сие, очень полюбил его, крест воздвиг святой, стал строить жизнь иноческую. Сам Господь выстроил стены монастырские - леса дремучие, в великом множестве водились там звери дикие, будто домашний скот, а озера глубокие кишили разной рыбою. Три года жили там шесть братьев: Александр, Иона, Исаия, Иаким, Александр, Елисей с игуменом своим, Господу работая постом и молитвою, землю пахали, лес рубили. Сколько скорбей претерпели - всех не описать, давно бы уж разошлись, да молитва игумена опять всех объединяла и собирала на подвиг. Однажды, позавидовал Антонию Василий Бебря - сборщик десятины. Замыслил ограбить монастырь, и разбойников подослал. Преподобный же тогда был на молитве. Вот засели разбойники в засаде, ожидают исполнения своего скверного замысла. Но видят, сторожат обитель многие воины с оружием и копьями. Смутились они такой охраной, что делать если схватят их и под суд отдадут? Побежали от страха куда глаза глядят, а ведь гнала их только молитва преподобного, читал Антоний ночное правило. Еще при его жизни начали строить каменный собор в честь Пресвятой Троицы, истинно северный, с толстенными, в человеческий рост стенами. Могучий и тепло-белый, словно сам преподобный. Написали для него икону, и Антоний к ней руку приложил, в детстве он искусству этому учился. Но не долго она пребывала в новом храме, случился вскоре пожар, загорелась церковь, горько плакал Антоний о грехах своих видя посрамление трудов, и вдруг, чудо какое, икона сама невредимою из храма вышла, тут и погас пожар. Вскоре восстановили храм, теперь здесь и погребены под спудом честные останки его основателя. А с южной стороны в усыпальнице покоились преподобный Никанор и Исайя - Антониевы ученики, игумен Феодосий и благотворитель обители, патриарший казначей Паисий (во время советской власти их мощи были осквернены). Антоний был чудотворцем, потому стали стекаться в монастырь всякие недужные. Только по приходе своем мало кто в нем игумена прозревал. Убогий какой-то! Ряска старая совсем, потертая, лес рубит, землю копает, то на поварне, то в пекарне, все на послушаниях. Вот он в храме стоит, руки натруженные на груди сложил, очи опустил долу, внимает словесам божественным. Удивительного смирения был преподобный. Когда достиг он глубокой старости (79 лет), и постигли его болезни от многих трудов, то позвал он к себе братию и дав им наставление пообещал пребывать с ними вовеки. Братия же вопросила его: "Где, отче, положить честные твои мощи?" Он же заповедал, чтобы связавши за ноги, влекли его в дебри, затоптали в болото грешное его тело, оставили на растерзание зверям и гадам или отдали птицам на съедение, или еще, зацепив за шею бросили в озеро. Они же рыдая, просили не делать этого. Так и не сделали, 7 декабря в лето 1556 забрал Господь Антония к себе. На главах своих отнесли боголюбивые чада его честные останки в Троицкий храм. Лик преподобного был светел, он был счастлив, наконец он видел Господа. Братия сладко плакала.
Собор Троицы - летний, холодный, еще не отреставрированный, оконца без стекол, в нем живут ласточки, всхлипывают о нужде чайки. По будням служат здесь братский молебен. В 5:30, когда дышать еще холодно, кутает дремота, но ни за что не уйдешь. Куда!? Здесь Он, и веришь, бремя Его легко, а Иго - благо. Склоняешься на древние камни: "Вот я, Господи, такой обремененный: пришел, не отвергни, пусти". Вырывается вздох, тяжелый такой: "Батюшка Антоний!" Поднимаешь глаза на икону и диво - светится вся, солнышко повернулось, играет, и лик будто радуется. Подходим ко кресту, древнее, ледяное серебро, такой неземной вкус - вкус Креста. Поют "Ублажаем", идем к мощам, парами, по-монашески и "Христос посреди нас!", лбом о святые камушки - бух, выходим, истово крестясь. В зимнем, Благовещенском храме, читают утренние молитвы, потом утреня, литургия, но мы уже будем на послушаниях. Правда, в первый и последний день пребывания нам подарили литургию. Храм пустой: иеромонах, чтец и мы. А душа полна чем-то, как ладаном, ловишь каждое слово, знаешь - уедешь - все пропадет, и так жалко себя, что уже не увидишь всего этого, и беспомощно хочется плакать, как в детстве. Врата открыты, близко-близко, тихонечко, тонкими колокольчиками звенит кадило, осторожно вдыхаешь небесное благоухание. "Мир всем!" и веришь, что правда у всех мир, всем также хорошо. Улыбаемся. Наверно, слишком широко. Совсем наедине поем "Верую", потом голос и сильно и вкрадчиво: "Приидите, ядите:" Благодарим по-настоящему радостно, дают просфорку, тепленькую, тельце агнца, совсем сладкую, и проповедь только для нас: "Возлюби Господа!" Да, Господи, когда Ты рядышком, легко любить Тебя, а там...
В 12 часов в обители обед. Из нашего корпуса мы бегаем с огромными кастрюлями в брат
Места здесь северные, с тощими, невысокими деревцами, злющими комарами, голодными, истерично рыдающими чайками, совсем девственной недотрогой-природой. Нас и в лес не пускали, говорят: "Тайга! Медведи подходят к людям и пасутся на гороховых полях". В этом году засуха, а обычно - темно-синий ковер черничный, морошковый и видимо-невидимо грибов разных, рыбы. В общем, природа монашеская, заповедная. Вокруг 76 озер, вода спит, как в ладошках, берега сосново-еловые, крепко, как невод сплетены, верески, краснокнижные колокольчики небывалой синевы, разные-разные, у нас таких нет. Можжевеловый дух, дышать хорошо, щеки краснеют: Водица чисто-чиста, стоишь в полный рост и глядишь на пятки свои: Плывешь - кажется, весь мир перед тобой, ты человек, как первый и единственный, и Господь на тебя глядит, и мир новый, будто только созданный, для тебя. Небо бежит, такое же прозрачное, мозаика облаков ежесекундно меняется, и в озере облака: Все кружится, пьешь жадно: сладко: На солнышко взглянешь, оно не яркое уже, поздно, а как через занавеску, небесную тюль, с ободком в круг. В полярный день солнце будто не заходит: дорожка от солнышка справа, от луны - слева. Дыхнет ветерок, побегут барашки, краски все изменятся: вода, то ярко-синяя, то сурово-серая, то лазурная финифть, никак не наглядишься, никак не запомнишь. Озера нанизывает ленточка реки Сия - вот и монастырь Сийский.
Основан он в 1520 г. драгоценнейшей жемчужиной Христовой Церкви - преподобным Антонием. Как-то скитаясь по северным дебрям в поисках богоугодного места, встретил Антоний с учениками рыбака Самуила. Тот и припомнил место чудное, Господом отмеченное, на острове Михайловом. "Есть, - говорит, - там остров избранный, издревле слышали там звон колокольный, пение ангельское, видели чернецов лес рубящих, но не жил там доселе ни один человек". Как воззрел Антоний на место сие, очень полюбил его, крест воздвиг святой, стал строить жизнь иноческую. Сам Господь выстроил стены монастырские - леса дремучие, в великом множестве водились там звери дикие, будто домашний скот, а озера глубокие кишили разной рыбою. Три года жили там шесть братьев: Александр, Иона, Исаия, Иаким, Александр, Елисей с игуменом своим, Господу работая постом и молитвою, землю пахали, лес рубили. Сколько скорбей претерпели - всех не описать, давно бы уж разошлись, да молитва игумена опять всех объединяла и собирала на подвиг. Однажды, позавидовал Антонию Василий Бебря - сборщик десятины. Замыслил ограбить монастырь, и разбойников подослал. Преподобный же тогда был на молитве. Вот засели разбойники в засаде, ожидают исполнения своего скверного замысла. Но видят, сторожат обитель многие воины с оружием и копьями. Смутились они такой охраной, что делать если схватят их и под суд отдадут? Побежали от страха куда глаза глядят, а ведь гнала их только молитва преподобного, читал Антоний ночное правило. Еще при его жизни начали строить каменный собор в честь Пресвятой Троицы, истинно северный, с толстенными, в человеческий рост стенами. Могучий и тепло-белый, словно сам преподобный. Написали для него икону, и Антоний к ней руку приложил, в детстве он искусству этому учился. Но не долго она пребывала в новом храме, случился вскоре пожар, загорелась церковь, горько плакал Антоний о грехах своих видя посрамление трудов, и вдруг, чудо какое, икона сама невредимою из храма вышла, тут и погас пожар. Вскоре восстановили храм, теперь здесь и погребены под спудом честные останки его основателя. А с южной стороны в усыпальнице покоились преподобный Никанор и Исайя - Антониевы ученики, игумен Феодосий и благотворитель обители, патриарший казначей Паисий (во время советской власти их мощи были осквернены). Антоний был чудотворцем, потому стали стекаться в монастырь всякие недужные. Только по приходе своем мало кто в нем игумена прозревал. Убогий какой-то! Ряска старая совсем, потертая, лес рубит, землю копает, то на поварне, то в пекарне, все на послушаниях. Вот он в храме стоит, руки натруженные на груди сложил, очи опустил долу, внимает словесам божественным. Удивительного смирения был преподобный. Когда достиг он глубокой старости (79 лет), и постигли его болезни от многих трудов, то позвал он к себе братию и дав им наставление пообещал пребывать с ними вовеки. Братия же вопросила его: "Где, отче, положить честные твои мощи?" Он же заповедал, чтобы связавши за ноги, влекли его в дебри, затоптали в болото грешное его тело, оставили на растерзание зверям и гадам или отдали птицам на съедение, или еще, зацепив за шею бросили в озеро. Они же рыдая, просили не делать этого. Так и не сделали, 7 декабря в лето 1556 забрал Господь Антония к себе. На главах своих отнесли боголюбивые чада его честные останки в Троицкий храм. Лик преподобного был светел, он был счастлив, наконец он видел Господа. Братия сладко плакала.
Собор Троицы - летний, холодный, еще не отреставрированный, оконца без стекол, в нем живут ласточки, всхлипывают о нужде чайки. По будням служат здесь братский молебен. В 5:30, когда дышать еще холодно, кутает дремота, но ни за что не уйдешь. Куда!? Здесь Он, и веришь, бремя Его легко, а Иго - благо. Склоняешься на древние камни: "Вот я, Господи, такой обремененный: пришел, не отвергни, пусти". Вырывается вздох, тяжелый такой: "Батюшка Антоний!" Поднимаешь глаза на икону и диво - светится вся, солнышко повернулось, играет, и лик будто радуется. Подходим ко кресту, древнее, ледяное серебро, такой неземной вкус - вкус Креста. Поют "Ублажаем", идем к мощам, парами, по-монашески и "Христос посреди нас!", лбом о святые камушки - бух, выходим, истово крестясь. В зимнем, Благовещенском храме, читают утренние молитвы, потом утреня, литургия, но мы уже будем на послушаниях. Правда, в первый и последний день пребывания нам подарили литургию. Храм пустой: иеромонах, чтец и мы. А душа полна чем-то, как ладаном, ловишь каждое слово, знаешь - уедешь - все пропадет, и так жалко себя, что уже не увидишь всего этого, и беспомощно хочется плакать, как в детстве. Врата открыты, близко-близко, тихонечко, тонкими колокольчиками звенит кадило, осторожно вдыхаешь небесное благоухание. "Мир всем!" и веришь, что правда у всех мир, всем также хорошо. Улыбаемся. Наверно, слишком широко. Совсем наедине поем "Верую", потом голос и сильно и вкрадчиво: "Приидите, ядите:" Благодарим по-настоящему радостно, дают просфорку, тепленькую, тельце агнца, совсем сладкую, и проповедь только для нас: "Возлюби Господа!" Да, Господи, когда Ты рядышком, легко любить Тебя, а там...
В 12 часов в обители обед. Из нашего корпуса мы бегаем с огромными кастрюлями в брат