День Русского Добровольца

Часть Вторая. К семидесятилетию Бориса Юрьевича Земцова

 

Часть Первая

 

14 Августа 2026 года исполнилось семьдесят лет со дня рождения выдающегося русского писателя и журналиста, заместителя главного редактора газеты «Русский Вестник» Бориса Юрьевича Земцова. Вместе с редакцией и авторами «Русской Народной Линии» (моими Друзьями Олегом Кассиным и Сергеем Скатовым)[1] от души поздравляю нашего юбиляра с пожеланием Божией Помощи ему в новых творческих и общественно-политических успехах, укрепления здравия, боевой писательской бодрости на многая и благая лета.

По моему нерадению и тугодумству начало моего рецензионного очерка, написанное ещё в Марте-Июне 2021 года, в ожидании завершения собственной работы о труде Б.Ю.Земцова затянул с публикацией первой части аж до Января 2023 года. Наброски же продолжения и окончания очерка все никак не складывались в единый текст. И, как вижу, до его окончания я пока не дошёл, теперь предполагая и третью часть.

За минувшие годы я понял, что дружить с Борисом Земцовым очень просто. Но, как всякая настоящая простота, она в месте с тем и трудна, поскольку любая неискренность и тем более неправда в такой простоте общения и дружеской взаимности должны быть исключены. Потому-то так трудно даются мне и отклики на его писательский труд. Чтобы постичь подлинную силу его русской народной правды, самому надо забираться на некую духовно-нравственную высоту, на которой и дышится-то с трудом.

Сам Борис Земцов с четырнадцатью русскими добровольцами взял и отстоял настоящую высоту Заглавок в бою 12 Апреля 1993 года против нескольких сот исламских боевиков и тем самым свою жизнь полагал на то, чтобы террористическую орду не допустить в сербский Вышеград, где изуверы намеревались устроить резню.

Теперь 12 Апреля в Республике Сербской[2] является государственным праздником, посвященном Русским Добровольцам.

Для меня причиной трудности написания отклика на «Боснийскую тетрадь», растянувшегося на несколько лет, во многом является горько драматичный тон книги. Но надо сказать, что, несмотря на трудный для «разгрузочного чтива» текст, повествование о войне в Боснии на протяжении уже тридцати лет продолжает интересовать и волновать русского читателя. Как я понял из контекста прочитанного у Бориса Земцова, впервые книга о добровольческой миссии под скромным названием «Боснийская тетрадь» вышла ещё в девяностые годы. Было издание «Русской Цивилизации» с предисловием Олега Анатольевича Платонова 2017 года. Его мне подарил Автор во время нашей встречи в Калязине в Феврале 2021 года. Вскоре — в 2018 году вышло такое издание в «Книжном мире»:

Земцов Б.Ю. Мой Балканский рубеж. Исповедь русского добровольца. М.: Книжный мир, 2018.

 

 

Тогда же (16.12.2018) великолепную рецензию на книгу для «Русского Вестника» написал дорогой моему сердцу Соратник по «Русскому Собранию», публицист и военный аналитик Андрей Витальевич Сошенко — «Эту книгу нужно читать для вразумления».

Уже к началу или сразу после начала Специальной военной операции (СВО) издательство «Книжный мир» вновь издало сборник «балканских» материалов Бориса Земцова, включая в него и «Боснийскую тетрадь» (С. 10-199), под названием: 

Земцов Б.Ю. За Русское Дело на Сербских фронтах. М.: Книжный Мир, 2022.

 

На книжной ярмарке в Гостином Дворе 3 Марта 2022 года мне её вручил Автор с напутственной надписью «Наше дело правое!» Зная специфику деятельности современных издательств патриотического направления в современных жестких конкурентных условиях, понимаю, что без реализации предыдущих тиражей они на дорогущие места в книжных складах работать не станут. Тут явное свидетельство активной востребованности сербо-русской книги Бориса Земцова у современного читателя, и не только условно нашего с Борисом поколения — тех, кому сейчас под семьдесят или уже хорошо за семьдесят, но и сравнительно молодых или совсем молодых русских.

 

Начало Пути Воина

 

Но вернусь к повествованию дневников «Боснийской тетради». В поезде «Москва — София», почему-то направляющемся не напрямую в Белград, а через соседнюю Румынию, уже первая встреча Автора с будущими соратниками сбивает остатки романтического флёра с реалий русского добровольческого движения начала 1993 года.

«Война есть война, и притягивает она в первую очередь, разумеется, людей жёстких… Тем не менее действительность превзошла все ожидания. Изрядная часть группы, похоже, ёмко может характеризоваться мало ласкающим слух термином “шпана”. Характерный жаргон, зонные дерганные манеры, наколки… Постоять среди этих парней минут десять, поймать обрывки разговора — ясно, что в Югославию едут они с какими угодно, только не с политическими целями, и вряд ли свербят их души боль и беда братского православного народа. Можно биться об заклад — об истинных причинах нынешнего кровопролития на Балканах у этих людей никакого понятия. Впрочем, не исключено, что я ошибаюсь. Первое впечатление далеко не всегда бывает истинным»[3].

И отнюдь не лирически настроенный герой дневника далее трезво с евангельских позиций рассуждает:

«Вот эти подвыпившие, матерящиеся, лихо сплевывающие мужчины едут на… войну. По сути, они добровольно приближают возможность собственной смерти. Значит, эти люди — незаурядные люди. Совершишь ли ты на ней трижды геройский подвиг, — для сегодняшнего государства, для картавоязычных газет ты — наёмник, человек почти вне закона. У нынешнего правительства курс четкий: сербы — агрессоры; хорватский и боснийский сепаратизмы — едва ли не свидетельство демократических процессов; русские, сражающиеся на стороне сербов — едва ли не преступники. Безусловно, это временно. Пройдет время, и общество воздаст всем, кто протянул сегодня руку помощи сербам. Впрочем, почему я говорю “они”, “эти люди”? Я среди них. Я — равноправный участник истории. У меня столько же шансов на славу, смерть, увечья, и т.д. и т.п.»[4].

У автора происходит творческий акт самопознания, осознания самого себя среди вроде бы чуждых по духу и настроениям людей, так отличающихся от основной массы пассажиров-челночников. Те везут российские электротовары в Болгарию, реализуют их там, а потом отправляются с вырученными деньгами в Турцию для закупки дубленок, кожаных курток и тому подобного. С новыми товарами они возвращаются в Россию, чтобы выгодно продать турецкое добро, а на вырученные деньги повторить новый цикл: электродрели — в Болгарию, дубленки — из Турции в Россию. В гражданскую войну 1918–1922 годов такой спекулятивный типаж на железных дорогах России именовался мешочниками. Новым мешочникам-челночникам невдомёк, почему группа мужчин-«туристов» едет заграницу почти без багажа.

В свое время выдающийся русский историк-евразиец Лев Николаевич Гумилев (18 Сентября 1912 — + 15 Июня 1992) в своем труде «Этногенез и биосфера Земли» относительно творцов и активных субъектов исторических процессов ввел понятие пассионарности — как личностной, так и психической характеристики разных социальных групп и даже целых народов. Первое «ротаторное» полуофициальное издание книги Л.Н.Гумилева как материалы докторской диссертации вышло в 1979 году. Тот труд мне довелось впервые прочитать в году 1985-м или 1986-м — уже в пору моего воцерковления. Теоретическая концепция Л.Н.Гумилева о неких космических лучах, которые возбуждали пассионарность отдельных народов и побуждали их отправляться на покорение других народов и завоевание новых земель, не сочеталась с моими тогда уже достаточно православными представлениями об исторических процессах. Правда, я гипотетически предполагал, что в пору официального коммунистического атеизма под материалистическими «космическими излучениями» ученый мог скрывать своё представление о проявлении Промысла Божьего о судьбах людей и народов. Мне было известно, что и общероссийской известности родители ученого (поэт Николай Гумилев и поэтесса Анна Ахматова), и он сам были вполне верующими людьми. Однако в условиях воинственно атеистического коммунистического режима старались не демонстрировать свою вероисповедность. Потому такое иносказательное употребление понятий «пассионарность» и «пассионарии» с различными векторами устремлений вполне укладывалось и в мои тогдашние представления о некоторых личностях или социальных группах, которые меня окружали.

Так, возникшее вскоре после празднования Тысячелетия Крещения Руси в 1988 году православно-патриотическое движение царистов в своем большинстве состояло из совершенно различных по прежнему советскому статусу людей — безпартийных или совсем недавних комсомольцев и даже коммунистов, с крестьянскими, рабочими, интеллигентскими корнями — учителей, студентов, военных, инженеров, советских чиновников, «пролетариев», журналистов, районных депутатов, старшеклассников, бывших лагерных сидельцев из диссидентов-почвенников, молодых священников и церковнослужителей, строителей, милиционеров, церковных сторожей, книгонош. По моим опросам большинство из них еще лет пять назад даже не считали себя верующими, сравнительно недавно пришел к вере и я. Тогда же пламенные неофиты стали объединяться в союзы, братства, казачьи круги, да так активно, что к Осени 1993 года число православных царистов в РФ и бывших советских республиках уже исчислялось несколькими тысячами. Конечно, никто специальных статистических исследований в нашей среде не проводил, но первое издание книги историка С.В.Фомина «Россия перед Вторым Пришествием: материалы к очерку русской эсхатологии», подписанное в печать 4 Марта 1993 года и вышедшее тиражом в 100 тысяч экземпляров, уже к Осени того же года среди читателей разлетелось полностью. Конечно, в своем большинстве её верующие читатели вряд ли считали себя царистами. Однако именно царисты приложили наибольшие усилия для стремительного распространения книги, в которой были собраны пророчества Святых и предсказания русских мыслителей о возможном воскресении Православного Русского Самодержавного Царства после многих десятилетий безбожного лихолетья.

И хотя после кровавой капиталистической революции в Октябре 1993 года, после расстрела танками «Белого Дома» численно движение православных царистов пошло на спад, как и вся самодеятельная общественная активность[5], все же основное ядро православных царистов (своеобразные «триста спартанцев»[6]) держалось и все девяностые, и нулевые. Да и сейчас можно находить отдельных ветеранов того движения, сохранивших верность идеалам царизма. Встречаются и некоторые их последователи среди части церковной молодежи.

Православный писатель Протоиерей Александр Круглов, автор книги «Последняя Война», сам активный участник царистского движения девяностых годов, в одной из дружеских бесед со мной говорил примерно так:

«То, что Господь открывал нам тогда, потом Им же было закрыто и стало непонятной для большинства Тайной Священной Двоицы — Православных Царства и Церкви. Однако в благоприятное время тот вроде бы умерший общий духовный порыв чаяния Православного Самодержавного Царства обязательно и с гораздо большей силой возникнет вновь, воскреснет».

Передаю скорее запомнившийся мне смысл высказывания Отца Александра Круглова, чем его точное цитирование.

Во свете таких моих представлений о различных видах пассионарности я вижу и социальный срез в поезде «Москва — София».

Одни массовые пассионарии из числа челночников-мешочников активно включились в строительство капиталистической России с мифами о демократии и успешности. Конечно, те люди страшно рисковали в своих заграничных экспедициях, учитывая разгул бандитизма, который охватил не только РФ, но и все бывшие социалистические страны. Ради наживы и мечты стать настоящими предпринимателями те пассионарии шли на страшный риск, если не лишиться жизни, то разом потерять заработанные «капиталы». Многие ли из них стали потом бизнесменами и безнесвуменами? Думаю, что нет. Хотя в некоторых биографиях редких из современных толстосумов всплывает «челночный» период. Большинство же из них стали социальным бродилом в рождения дикого капитализма, капиталистической революции Октября 1993 года.

И малочисленная группа других пассионариев из 27 добровольцев с двумя хитрованами-сопровождающими, вне зависимости от побудительных импульсов каждого из них, вливалась в русское добровольческое движение, которое защитило историческую честь России перед Богом и православными сербами, даже если большинство из граждан современной Республики Сербии — «большой» Сербии со столицей в Белграде вряд ли помнит о тех русских подвижниках.

Но ещё большее значение движения русских добровольцев в Сербии 1992–1996 годов, как оказалось, имеет громадное духовное значение для борьбы ополченцев и добровольцев на Донбассе в 2014–2021 годах. Потом же и с некоторого этапа СВО.

В начале Осени 2022 года в бои на некоторых участках фронта СВО включилась группа «Вагнер». Через некоторое время руководителям группы разрешили верстать в число своих бойцов добровольцев из числа заключенных, которым после определенного срока боев, участия в штурмах гарантировалась амнистия. После — уже со второй половины 2023 года испытанная «вагнеровцами» практика верстания бойцов-«кашников» из зеков распространилась и на регулярные части Вооруженных Сил России в зоне СВО. Причем такая практика сохраняется и до сих пор. Конечно, были в той практике и отдельные эксцессы, но в своем подавляющем большинстве практика оказалась достаточно успешной. Многие бывшие — уже амнистированные «кашники» добровольно заключали и заключают контракты с ВС России. Нередко они становятся опытными командирами боевых групп.

Тут в связи с такими «кашниками» вспоминается первое впечатление от встречи Бориса Земцова с будущими добровольцами в поезде «Москва — София»: «Изрядная часть группы, похоже, ёмко может характеризоваться мало ласкающим слух термином “шпана”. Характерный жаргон, зонные дерганные манеры, наколки…»

Вспоминается и то, что в годы Великой Отечественной войны в особые штрафные части верстались лагерники, чтобы искупить смертельной опасностью боев и первой кровью свою уголовную вину перед советской Отчизной и стать уже законными солдатами в обычных частях, имеющими права и на воинский аттестат, и на боевые награды.

 

«Казаки, казаки, едут, едут… наши казаки»

 

Автор дневника постепенно знакомится с теми, кто вместе с ним решили стать российскими добровольцами в Сербии.

«Продолжаю присматриваться к своим попутчикам. Почти половина — казаки. В основном с Дона, есть и уроженцы Ставрополя, сибиряки. Они страшно горды принадлежностью к казачеству, держатся свысока. Обратился к ним по незнанию: “Мужики!”, в тот же миг был жёстко одёрнут: “Мы не мужики, а казаки”. Оказывается, в их сознании уже четко отложилось: русские мужики — это, по сути, второй сорт, казаки — элита. Вспомнилось в связи с этим годичной давности встреча с представителями казачества одного из южных регионов (до этого казаки мне представлялись едва ли не самыми лучшими, самыми чистыми носителями национальной идеи). Тогда меня сильно удивило недоверчивое, граничащее с враждебным, отношение их к Москве, к русским, твердая уверенность, что казачество — самостоятельный этнос, уходящий корнями вглубь на тысячелетия (!), упрямая ориентация на близкую перспективу полного отделения от России и образование самостоятельного казачьего государства[7]. “Это отдельные настроения некоторой части казаков”, — по наивности сделал я тогда вывод. Выходит, ошибался. Впрочем, “не судите, и не судимы будите”[8], подумаешь, высокомерие и сепаратизм. Главное, что сейчас на призывы поддержать сербов — казаки отозвались первыми! Пока записные патриоты говорят умные вещи, наслаждаются Невзоровым и размахивают плакатами на митингах — казаки, не щадя живота своего, вносят конкретный вклад в защиту славянства и православия. Низкий поклон им за это»[9].

Тут Автор вновь проявляет евангельское смирении по отношению к значительной части попутчиков в добровольцы. Однако дневниковая реплика о казаках потом имела своё продолжение не только во взаимоотношениях и даже розни между великороссами и казаками в казармах добровольцев, но и в самом сражении у горы Заглавок 12 Апреля 1993 года. Казачьи фрагменты «Боснийской тетради» вызвали возмущения у части представителей общественного казачьего движения. И оно мне хорошо понятно.

Лично бывал на первом всероссийском тогда ещё «красном» казачьем круге в клубе завода «Серп и молот» в 1991 году. В нашем Братстве Святого Царя Мученика Николая и Союзе «Христианское Возрождение» изначально поддерживались схожие с Борисом настроения: «казаки …представлялись едва ли не самыми лучшими, самыми чистыми носителями национальной идеи». Тем более среди наших братчиков были потомки донских, терских, дальневосточных казаков. Сам я дорожил своей родовой причастностью к истории казачества. Среди моих предков Бабушки по материнской линии было донцы-разинцы, расказаченные при Царе Алексее Михайловиче и в 1671 году сосланные с Дона на усиление Симбирской крепости и её окрестностей. Происходили они из рода атамана Синицы, что отражалась в их фамилии Синицыны. За ними Государь сохранил часть казачьих привилегий, о чем хранило гордость родовое предание. Дед по материнской же линии, происходивший по Отцу из воронежских «хохлов», считал себя потомком «запорожцев». Была у нас родня, связанная и с местными Туркестанскими семиреченскими казаками. Правда, по отношению к семирекам в прадедушкиной семье было какое-то глухое недоброжелательство, причина которого мне так и осталась неизвестной. Моя симпатия к казакам как к особому воинскому сословию, большей части верой и правдой служившему Русским Царям, со времен формирования моих царистских убеждений была безусловная.

Но в выступлениях некоторых станичных атаманов на кругу вдруг зазвучали удивившие нас явно сепаратистские и антирусские высказывания. Не являясь полноправными участниками круга, но только наблюдателями, даже те из братчиков и союзников «ХВ», кто имел документально доказанное казачье происхождение, не могли высказаться на том кругу без соответствующих мандатов.

Другой раз вскоре после серпасто-молоткастого круга мы с моим Другом и нашим братчиком Андреем Х. из потомственных терцев были приглашены другим моим Другом Игорем Дьяковым на патриотические посиделки в редакцию журнала «Молодая Гвардия». И там тоже всплыла идея если не Казакии как таковой, то необходимости признать казаков отдельным, нерусским народом. Мы, конечно, возмутились каждый на свой лад, но нас пара участников собрания стали переубеждать: необходимо добиваться того, чтобы юридически признать выступления Я.М.Свердлова и Л.Д. Троцкого в 1918–1919 годах против казаков Дона и Кавказа в качестве геноцида. Если казаки не будут числиться отдельным народом, а только особым великорусским сословием, то и геноцид не может быть юридически признан. Нелепость подобного софистического аргумента нам была очевидна, как были понятны зарубежные корни навязываемой идеологемы, выстраиваемой по типу «украинской нэзалежности», по одной схеме. Но мы были гостями в том собрании и ради патриотического мира не стали полемизировать с парой других активных гостей, которые протаскивали явно сепаратистскую идею.

С казачьей гордыней мне доводилось неоднократно сталкиваться и потом, как и с нелепыми утверждениями, что казаки в храмах, например, могут находиться в фуражках, которые у них символизируют воинский шлем, подобно скуфьям у монахов, а потому их снимать стоит только при чтении Евангелия и выносе Чаши с Причастием. Слава Богу, нормальные православные Батюшки в своих храмах таких безобразий не допускали, и я сталкивался только с «умозрительными» подобными утверждениями.

Среди моих Друзей и Соратников казачьей принадлежности из числа православных царистов таких радикальных идиотов вроде бы не было. Потому никогда не писал ничего против псевдоказачьих бредней. Но тут Борис Юрьевич Земцов все же подвел меня к необходимости высказаться и на данный счет.  

 

Другие спутники

 

Касается Автор «Боснийской тетради» настроений и особенностей других своих спутников:

«Что же касается неказачьей части нашей группы, то она представлена москвичами (в основном), питерцами и туляками. Поехавших по чисто политическим мотивам немного. Едут, чтобы проверить себя, посмотреть заграницу, заработать валюту. Лично мне последний мотив кажется странным — ведь общеизвестно, что в горячих точках Югославии нуждаются не в наёмниках, а (большая разница!) в добровольцах. Однако меркантильный расчет скорее не вина, а беда этих людей. Похоже, кто-то накануне долго и старательно внушал им, что сербы всем воюющим на их стороне отваливают сполна»[10].

И помимо «Боснийской тетради» мне доводилось слышать, что кто-то отправлялся в Сербию добровольцем с намерением ещё и подзаработать валюту. Но в моем кругу знакомых православных патриотов, кто побывал добровольцем в Сербии, такой мотив никем не проговаривался. Знал, что там были какие-то выплаты за боевые выходы, но они никак не могли быть существенным мотивом для вполне благоразумных людей. Другое дело те, кто в те же годы или несколько позже отправились служить во Французский Иностранный Легион или в западные ЧВК. По слухам, кто вернулся живым, что-то за годы службы заработал. Но почти абсолютное большинство из них так и остались на Западе. О таковых слышал только от знакомых знакомых знакомых либо из «желтых» СМИ. Лично ни с кем из западных наемников русского происхождения общаться мне не доводилось.

 

Путь Воина — Путь Призрака

 

Дорога на «чужую» войну связана с напряженными мысленными переживаниями:

«Продолжаю осмысливать суть грядущей миссии. С одной стороны, наш отряд — объективная реальность: почти три десятка российских граждан, принявших решение, рискуя собой, помочь сербам в их неравной борьбе с Мировым порядком, помочь братьям-славянам отстоять право на свою Веру, свой Язык, свою Культуру и свою Историю. Повторяю, наш отряд — объективная реальность. Вот они, эти люди, — сидят на соседних полках, курят в ближайшем тамбуре. Через несколько дней они возьмут в руки оружие, станут конкретной боевой единицей… С другой стороны, нас как будто не существует. Наше государство нас в Югославию не посылало, ничего нам не поручало, оно просто не знает, что наш отряд уже пересек украинскую и румынскую границы и через считаные часы окажется на югославской территории. Кстати, официально и Югославия нас не приглашала, ни о чём нас не просила и на том самом «официальном» уровне вряд ли даже догадывается о самом факте нашего существования. …Выходит, наш отряд — почти фантом. Выходит, и мы — почти призраки. Тайна. Туман. Мистика. Сплошная ирреальность. Тем не менее в самом недалеком будущем любой из нас рискует в реальном бою пролить вполне реальную кровь и расстаться со своей самой реальной жизнью. Как-то нескладно… Как-то нелогично… Чем не очередная военная тайна многострадального двадцатого века? Выходит, и мы — полноценные носители, хранители и просто составляющие этой Тайны»[11].

Мистический образ Призрака, обличающего измену во власти и семье, наиболее ярко выраженный в самой знаменитой трагедии Шекспира, каким-то образом ассоциируется с видением Автором «Боснийской тетради» миссии русских добровольцев в пору гибельного развала нашего Отечества и предательства руководством России семьи братских славянских народов в Белоруссии, Болгарии, на Украине, православных народов в Молдавии, Грузии, Румынии.

Налицо вымороченная «реальность» Белграда и мистичная призрачность группы наших добровольцев, приехавших сражаться за Сербию:

«Внешние приметы страшной войны в городе отсутствуют. Патрулей, военной техники, людей в форме на улицах не видно. Распахнуты двери ресторанов и кафе. Маячат у входа в отели “жрицы любви”. Масса целующихся парочек и праздношатающихся стильно одетых парней явно призывного возраста… Чернобородый гигант (представитель сербского войска. — Л.Б.) вышел. К великому нашему удивлению за ним последовали наши “отцы-командиры”. Как будто сутки тому назад кто-то специально тащил их за язык обещать, что они не просто доставят нас до места, но и воевать будут вместе с нами. Похоже, роль Юры и Жени во всей этой эпопее как раз и заканчивалась передачей в Белграде нас с рук на руки. На прощание они заверили, что дни, потраченные на дорогу, непременно войдут в контракт и будут соответственно оплачены»[12].

Возможно, именно по такой ассоциации с Призраком отца Гамлета в Апреле 2014 года на Донбассе в Луганской области возникло ополченческое подразделение «Призрак», несколько позже командование которым на себя принял знаменитый полевой командир Алексей Борисович Мозговой (3 Апреля 1975 — + 23 Мая 2015), решительный противник первых Минских соглашений. В СМИ «Русской Весны» наименование его бригады напрямую отождествлялось с его персональным позывным. Жертва спланированного теракта Призрак-Мозговой, как и призраки убиенных Бати-Захарченко[13], Моторолы[14], Гиви[15], ещё долго будут питать недоверие простого народа к интригующим политиканам, для которых «война — мать родна».

Призрачное дрожание реальности начала добровольческой службы в Вышеграде, куда в конце концов прибыла группа добровольцев вместе с нелирическим героем «Боснийской тетради», усугубляется различными парадоксами:

«Довелось познакомится с третьим соотечественником… Это Саша Щ. И сербам, и нашему брату-добровольцу он известен под колоритной кличкой Граф. Родом откуда-то из Сибири. Гражданская специальность — повар. К военному делу отродясь никакого отношения не имел. Даже не служил в армии. Зато здесь, в Югославии, быстро выделился среди русских добровольцев организационными способностями, сколотил мобильный отряд из нескольких десятков сорвиголов, на счету которого немало смелых, грамотно спланированных операций. Видно, природа щедро наделила Сашку полководческим талантом, и дремал тот талант в человеке, пока обстоятельства его не разбудили. Для сербов Граф — едва ли не национальный герой. “О. Граф”, — восклицают они и, восхищенно округляя глаза, цокаю языками. Воевать Сашке определенно нравится. Но воюет он не ради войны, а ради правого дела. Граф прекрасно ориентируется в нынешнем хитросплетении политических интриг на Балканах, знает истинную цену “нового мирового порядка”, осведомлен о роли международного масоно-сионистского капитала. Однако от ура-патриотических, шапкозакидательских настроений Граф далек…

— А вообще-то, эта война никому не нужна.

Встретив наши недоуменные взгляды, повторил:

— Никому! Ни сербам, ни хорватам, ни мусульманам. Да и нам…

Что же, Графу виднее, он здесь давно, право на личное, даже нетрадиционное, мнение имеет. Нам же, не воевавшим, рассуждать на эту тему пока безсмысленно. Во все времена во всех войнах всегда существовало две правды — правда верхняя, правда политиков и больших полководцев, и правда низовая — окопная, правда солдатская. Сталкивать “лоб в лоб” две таких точки зрения попросту неразумно. По сути это даже не два мнения, а два измерения, которым никогда не дано пересечься»[16].

Литература по философии войны имеет древнейшие корни у архаичных египтян и вавилонян, античных греков, римских мыслителей, древних и средневековых китайцев или японцев, ренессансных циников вроде Никколы Макиавелли. И хотя благородство ценилось и приветствовалось философами с древнейших времен, но по большому счету она созидалась на почве «искусства обмана противника» и прочих «военных хитростей». Христианская этика в военные трактаты начинает проникать уже только у Ромейских мыслителей[17]… Философия войны и миропокоя в «Боснийской тетради» у Бориса Земцова вполне вписывается в ряд произведений православных писателей, много места посвятивших осмыслению войны.

Окончание следует

 

ПРИМЕЧАНИЯ