Мощное его, с горским колоритом, всечеловеческое раблезианство; жизнь, даже в трагических оттенках, даётся так, что брызжет соком спелости…
Быт всегда плотен, и гирлянды деталей – словно волшебное ожерелье на груди бытия.
«Бригадир Кязым» льётся пластикой повествования; операция на корове, или извлечение мёда из колоды улья, ночной разговор Кязыма с Тимуром, весь прошитый иглами метафизики бытия; каждый абзац будто скручен в смысловое гнездо жизненной прелести.
Искандер смаковал жизнь.
Его прозу можно смаковать – вином и яствами духа, хотя всё у него предельно плотно, материально, конкретно.
«Сандро из Чегема», сложенный в эпос новеллами; Сандро, словно проживший бесконечно жизней, плавная текучесть повествования, цветовое мерцание абхазских картин.
Тут смесь – плутовского романа, этнографической сочности, бытописательства, философии бытия.
Чистой экзистенции духа.
Новелла растёт из новеллы, и, соединённые в ожерелья общности, вспыхивать будут в памяти суммами эпизодов, оставляя богатое послевкусие.
Огней много.
Персонажей много: не спешных, по-крестьянски понимающих жизнь, толкующих её с иронией – под пенное, вечно льющееся вино.
Сказочная земля, профили гор, нежная дымка.
Земля столь же сказочная, сколь сказово строится повествование Искандера: монументальное и домашнее, характеры выкругляются, обычаи берегутся, сага длится и длится, составом новелл въезжая в вечность.
На другом полюсе, но под тем же небом ткётся волшебно-поэтическая «Осень в Абхазии»:
Дай Бог такой вам осени, друзья!
Початки кукурузные грызя,
Мы у огня сидим.
Ленивый дым,
Закручиваясь, лезет в дымоход,
И, глядя на огонь, колдует кот.
И колдующий кот – сам, как тайна мира.
Искандер разгадывал их – своими образами: Сандро, Хабуг, Тали, Кязым…
Они уточняются постоянно, вспыхивают новыми чертами, они густеют жизнью, история в которой отдаётся гулко, всё растёт из неё.
В стихах работала мускульная мощь:
Буйволы по берегу крутому
Всем своим семейством толстокожим
В полдень потянулись к водоему,
Входят в воду, выбирают ложе.
Тяжелее броненосных глыб,
Черные, лоснясь до синевы, –
Над водою лишь рогов изгиб
Да сопение жующей головы.
Тяжелостопные буйволы…
Но – тяжесть бытия и его же лёгкость сочетались в произведениях Искандера органично.
Так и сияют – праздники и трагедии, запущенные им, карнавальная сочность бытия блистает, оттенённая трагизмом смерти, но бессмертие книг бросает лучевой свет на столькие поколения.
