«С появлением первых стихов Языкова, – писал Гоголь, – всем послышалась новая лира, разгул и буйство сил, удаль всякого выраженья, свет молодого восторга и язык, который в такой силе, совершенстве и строгой подчинённости господину ещё не являлся дотоле ни в ком. Имя Языков пришлось ему недаром. Владеет он языком, как араб диким конём своим, и ещё как бы хвастается своей властью. Откуда ни начнёт период, с головы ли, с хвоста, он выведет его картинно, заключит и замкнёт так, что остановишься поражённый. Всё, что выражает силу молодости, не расслабленной, но могучей, полной будущего, стало вдруг предметом стихов его. Так и брызжет юношеская свежесть ото всего, к чему он ни прикоснётся… Всё, что вызывает в юноше отвагу, – море, волны, буря, пиры и сдвинутые чаши, братский союз на дело, твёрдая как кремень вера в будущее, готовность ратовать за отчизну, – выражается у него с силой неестественной. Когда появились его стихи отдельной книгой, Пушкин сказал с досадой: “Зачем он назвал их: “Стихотворения Языкова!” их бы следовало назвать просто: “хмель”! Человек с обыкновенными силами ничего не сделает подобного; тут потребно буйство сил”. Живо помню восторг его в то время, когда прочитал он стихотворение Языкова к Давыдову, напечатанное в журнале. В первый раз увидел я тогда слёзы на лице Пушкина (Пушкин никогда не плакал; он сам о себе сказал в послании к Овидию: “Суровый славянин, я слёз не проливал, но понимаю их”). Я помню те строфы, которые произвели у него слёзы: первая, где поэт, обращаясь к России, которую уже было признали бессильною и немощной, взывает так:
Чу! труба продребезжала!
Русь! тебе надменный зов!
Вспомяни ж, как ты встречала
Все нашествия врагов!
Созови из стран далёких
Ты своих богатырей,
Со степей, с равнин широких,
С рек великих, с гор высоких,
От осьми твоих морей!
И потом строфа, где описывается неслыханное самопожертвование, – предать огню собственную столицу со всем, что ни есть в ней священного для всей земли:
Пламень в небо упирая,
Лют пожар Москвы ревёт.
Златоглавая, святая,
Ты ли гибнешь? Русь, вперёд!
Громче буря истребленья,
Крепче смелый ей отпор!
Это жертвенник спасенья,
Это пламя очищенья,
Это Фениксов костёр!
У кого не брызнут слёзы после таких строф? Стихи его точно разымчивый хмель; но в хмеле слышна сила высшая, заставляющая его подыматься кверху. У него студентские пирушки не из бражничества и пьянства, но от радости, что есть мочь в руке и поприще впереди, что понесутся они, студенты,
На благородное служенье
Во славу чести и добра».
«Свет молодого восторга», наполняющий стихи Языкова, заключён во взлёте самосознания юной нации, одержавшей победу в Отечественной войне. На волне живоносного единства русских людей перед лицом общей опасности как раз и возникло это чувство абсолютной свободы и лёгкого дыхания. За всем личным, интимным, бытовым стоял у Языкова величественный образ богатырской России, частью которой он себя ощущал и как человек, и как поэт-студент, и как поэт-историк. «Языков был влюблён в Россию. Он воспевал её, как пламенный любовник воспевает свою красавицу, ненаглядную, несравненную, – замечал Вяземский. – Когда он говорит о ней, слово его возгорается, становится огнедышащим, и потому глубоко и горячо отзывается оно в душе каждого из нас»:
Я здесь – Да здравствует Москва!
Вот небеса мои родные!
Здесь наша матушка-Россия
Семисотлетняя жива!
Здесь всё бывало: плен, свобода,
Орда, и Польша, и Литва,
Французы, лавр и хмель народа,
Всё, всё!.. Да здравствует Москва!
Студенческие «Песни» Языкова – это ликующий гимн свободной жизни с её звонкими радостями, с богатырским размахом чувств, молодостью, здоровьем. В ряду этих вечных, простых и неразложимых ценностей жизни оказывается у поэта и вольнодумство. Типичное для лирики декабристов чувство здесь очеловечивается, теряя налёт одической торжественности:
Приди сюда хоть русский царь,
Мы от бокалов не привстанем.
Хоть громом Бог в наш стол ударь,
Мы пировать не перестанем.
Знатоки творчества Языкова замечают, что взамен величавого парения поэзии классицизма XVIII века и тяжеловесной риторики, сковывавшей мысль и чувство гражданских поэтов начала XIX века Языков утвердил в поэзии «живой поэтический восторг». Свободу Языков ценил превыше всего. Поражение декабристов он воспринял трагически. Приговор и казнь пяти товарищей 7 августа 1826 года вырвали из груди поэта стихи, являющиеся вершиной его вольнолюбивой лирики:
Не вы ль убранство наших дней,
Свободы искры огневые, –
Рылеев умер, как злодей! –
О, вспомяни о нём, Россия,
Когда восстанешь от цепей
И силы двинешь громовые
На самовластие царей!
Поэт никогда не терял веры в торжество свободолюбивых порывов человеческого духа. В 1829 году он написал стихотворение «Пловец» («Нелюдимо наше море…»), которое вскоре стало одной из любимых песен русской молодёжи. Силе могучей природной стихии противостоит в этом стихотворении мужество отважных пловцов, устремлённых к общей и светлой цели:
Смело, братья! Туча грянет,
Закипит громада вод,
Выше вал сердитый встанет,
Глубже бездна упадёт!
Там, за далью непогоды,
Есть блаженная страна:
Не темнеют неба своды,
Не проходит тишина.
Но туда выносят волны
Только сильного душой!..
Смело, братья, бурей полный,
Прям и крепок парус мой.
В своих вольнолюбивых стихах Языков кажется смелее и прямее декабристов. Это тем более удивительно, что поэт ни в какие тайные общества не вступал и в политические программы декабристов посвящён не был. Секрет в том, что поэзия Языкова упорно пробивается к прямому авторскому слову, не отягощённому традиционными поэтическими формулами. Вслед за Пушкиным он выступил против условных поэтических украшений, выдвинув требование «нагой простоты», возвратив поэтическому слову прямой, предметный смысл. И это усилило художественный эффект его вольнолюбивых стихов.
В летние месяцы 1826 года Языков, студент Дерптского университета, вместе со своим однокурсником А. Н. Вульфом гостил в Тригорском и дружески общался с Пушкиным. В итоге этого общения явился цикл стихов: «О ты, чья дружба мне дороже…», «П. А. Осиповой», «Тригорское», «К няне Пушкина». Обращаясь в стихах к Арине Родионовне, Языков писал:
Свет Родионовна, забуду ли тебя?
В те дни, как, сельскую свободу возлюбя,
Я покидал для ней и славу, и науки,
И немцев, и сей град профессоров и скуки,
Ты, благодатная хозяйка сени той,
Где Пушкин, не сражён суровою судьбой…
К концу 1830-х – началу 1840-х годов вольнолюбивые мотивы в лирике Языкова замолкают, уступая место иным, патриотическим. Поэт примыкает к славянофильскому направлению в русской общественной мысли и обрушивается с критикой на отечественных «западников». Владея боевым стихом, он создаёт убийственные памфлеты: «К ненашим», «Николаю Васильевичу Гоголю», «К Чаадаеву». В советский период они расценивались как реакционные. Было принято считать, что патриотическое направление убило талант поэта. Всё это далеко от истины. Обращаясь к врагам России, Языков писал:
О вы, которые хотите
Преобразить, испортить нас
И онемечить Русь, внемлите
Простосердечный мой возглас!
Кто б ни был ты, одноплеменник
И брат мой: жалкий ли старик,
Её торжественный изменник,
Её надменный клеветник;
Иль ты, сладкоречивый книжник,
Оракул юношей-невежд,
Ты, легкомысленный сподвижник
Беспутных мыслей и надежд;
И ты, невинный и любезный,
Поклонник тёмных книг и слов,
Восприниматель достослезный
Чужих суждений и грехов;
Вы, люд заносчивый и дерзкой,
Вы, опрометчивый оплот
Ученья школы богомерзкой,
Вы все – не русский вы народ !
Не любо вам святое дело
И слава нашей старины;
В вас не живёт, в вас помертвело
Родное чувство. Вы полны
Не той высокой и прекрасной
Любовью к Родине, не тот
Огонь чистейший, пламень ясный
Вас поднимает; в вас живёт!
Любовь не к истине, не к благу!
Народный глас – он Божий глас, –
Не он рождает в вас отвагу:
Он чужд, он странен, дик для вас.
Вам наши лучшие преданья
Смешно, бессмысленно звучат;
Могучих прадедов деянья
Вам ничего не говорят;
Их презирает гордость ваша.
Святыня древнего Кремля,
Надежда, сила, крепость наша –
Ничто вам! Русская земля
От вас не примет просвещенья,
Вы страшны ей: вы влюблены
В свои предательские мненья
И святотатственные сны!
Хулой и лестию своею
Не вам её преобразить,
Вы, не умеющие с нею
Ни жить, ни петь, ни говорить!
Умолкнет ваша злость пустая,
Замрёт неверный ваш язык:
Крепка, надежна Русь святая,
И русский Бог ещё велик ! («К ненашим»)
6 декабря 1844 г.
Вяземский так откликнулся на ранний уход поэта: «Смертью Языкова (1803–1846) русская поэзия понесла чувствительный и незабвенный урон. В нём угасла последняя звезда Пушкинского созвездия, с ним навсегда умолкли последние отголоски пушкинской лиры. Пушкин, Дельвиг, Баратынский, Языков, не только современностью, но и поэтическим соотношением, каким-то семейным общим выражением, образуют у нас нераздельное явление. Ими олицетворяется последний период поэзии нашей; ими, по крайней мере доныне, замыкается постепенное развитие её».
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
