Наша жизнь непредсказуемая, людям не дано знать, что их ждет в будущем, и нужно быть готовым к тому, что может быть все будет не так, как мы себе задумали, по объективным и субъективным причинам.
В Советские послевоенные годы молодые люди стремились уехать куда-нибудь на стройку и заработать денег для семьи и самим хорошо одеться. Трое ребят из нашей деревни завербовались на стройку в Сибирь на три года, один из них был братом моей деревенской подружки. Время пролетело быстро, и однажды, придя в гости к ней, я узнала, что ребята завтра возвращаются домой.
«Не знаю, доживу ли я до завтра и дождусь ли я приезда своего сыночка?», – взволнованно говорила ее мать. Это был ее первенец и самый любимый сынок из детей, родственная душа не только по крови, но и по духу. Жили они в половине старого маленького деревянного дома, вросшего в землю. Но в доме всегда было очень чисто и уютно. На столе и на комоде висели накидки, которые мать сама связала крючком. На стенах висели фотографии родственников, на комоде стоял патефон с пластинками. Патефон заводился специальной рукояткой сбоку: закручивали пружину внутри устройства. Одного завода примерно хватало на одну песню. Когда мать уходила в магазин за продуктами, мы с подружкой потихоньку заводили патефон, ставили любимые пластинки, и завороженно слушали их и подпевали.
Приехав со стройки, ребята рассказывали о своей жизни там, о работе, все было как-то жизнерадостно. Один из них заработал денег на новую машину и потом купил ее, второй привез денег для строительства пристройки к дому, и расширил площадь родительского дома, а брат подружки привез маленький чемодан. В нем лежали его личные вещи, стопка пластинок, фотографии, где он выступает на сцене, как солист перед хором в клубе, и несколько почетных грамот за участие его в художественной самодеятельности. Денег практически он не привез, все время был занят и выступал в клубе. Ожидания матери на лучшую жизнь не оправдались. Но она все равно была счастлива, что сын ее вернулся домой, пусть даже и без денег. Да и сын был рад, что он наконец-то дома.
«Строительство это не его, ему надо где-то выступать, голос хороший», – говорила Надежда, оправдывая сына: «Не жили богато, нечего и начинать, как говорят, каждому свое». Работать он не очень любил, его тянуло на сцену, но чтобы добиться чего-то в жизни, нужно было иметь сильное желание, стремление упорно учиться и трудиться, но это было не в его характере.
После приезда домой он долгое время находился под впечатлением о далеких краях, о людях живущих там, но особенно о своих выступлениях в клубе, за которые он получал громкие аплодисменты от строителей-работяг за созданное им хорошее настроение. Люди ездили за деньгами, а он ездил за впечатлениями и за своими мечтами, "имеет право".
Вечером после работы в пятницу, зайдя в магазин и купив продукты, на электричке еду в деревню к отцу, навестить его, чтобы ему не было скучно. Выхожу на подмосковную платформу, темно, падает небольшой снежок. По узкой тропинке от станции по полю быстро иду в сторону деревни. В лицо дует ветер, на деревянных столбах качаются фонари, вокруг никого нет. На тропинке под снегом лед, ноги разъезжаются в разные стороны. Вот и деревня, вижу свой дом, где горит свет, на душе становится спокойно. Подхожу к крыльцу и вижу, что дверь закрыта на замок. Сумки поставила на скамейку перед домом, жду отца.
Минут через десять он появляется чем-то расстроенный, и мы идем домой.
«Где ты был?», – спрашиваю я.
«Да Василий, позвал к себе, и мы с его соседом сидели у него на кухне. У Василия сильно заболела его жена Паня. Она не встает с кровати и тяжело дышит. Василий накрыл ее с головой белой простыней, чтобы свет не бил ей в глаза. Он был в подавленном состоянии, очень боится за Парашу, что не доживет она до утра. Мы сказали, что если что-то случится, одного мы его не оставим, поможем.
«Я и сам очень расстроился за нее, столько лет прожили вместе в одной деревне. Пошли кушать, у меня все готово, горячая картошка, рыба жаренная минтай, давай накрывать на стол», – сказал отец.
Я вышла на террасу за посудой и слышу, что кто-то стучит в окно. Всматриваюсь в морозное окно и вижу силуэт Пани, которая стоит у нас на крыльце. Первая мысль, которая пришла мне в голову, что Параша ушла в мир иной, и ее душа пришла попрощаться с нами. Боюсь открывать дверь, не знаю, как надо себя вести в этом случае. Зову отца, чтобы он посмотрел, кто стучится к нам, а то якобы я плохо вижу. Отец открывает дверь террасы и на крыльце действительно стоит Параша в пуховом платке, шубе и в валенках.
«Паня, зачем ты встала и пришла, ты же сильно заболела?», – спрашивает отец. «Да Василий разбуянился, дай ему хоть 50 граммов водки, чтобы он успокоился, пока не дашь, не уйду», – говорит твердым голосом она.
«Паня, я тебя сейчас провожу до дома», – и дает ей четверть четвертинки водки. «Не надо меня провожать, я сама дойду», – говорит Паня, берет бутылку и быстро уходит.
«Что это за спектакль сейчас был?», – спрашиваю я отца.
«А я и сам не понял, значит все не так плохо, пошли лучше есть», – говорит отец.
Как потом выяснилось, Параша действительно себя плохо чувствовала, но умирать не собиралась. Прожили они с Василием еще много бурных, семейных лет и после смерти Василия Параша прожила еще не менее десяти лет. Только одному Богу известно, сколько лет суждено прожить человеку. Есть такая примета: если человека стали хоронить раньше времени, значит проживет он еще долго, что подтвердила Паня своими прожитыми годами.
Вспомнив старые добрые времена, родители решили купить на лето козу и попоить внуков натуральным козьим молоком. Решили так и сделали: купили за сорок рублей молодую козочку, которую звали Малютка, у деревенских жителей. Сначала коза давала пол-литра теплого парного молока в день. Для семьи молока было мало, поэтому родители покупали еще молоко в деревенской палатке. Они решили, что мало кормят козу, поэтому так мало молока у нее, и усилили ей питание. Каждый день кроме травы и корнеплодов мама варила ей еще овсяный кисель и давала несколько кусочков черного хлеба. Когда мы гуляли по полю и доходили до березовой посадки, коза вставала на задние ноги и с удовольствием рвала молоденькие березовые веточки. Коза с благодарностью все это уплетала. По нашему участку Малютка ходила сама по себе без привязи, и через недели две видно было, как бока у козы округлились, и она поправилась и прибавила в весе, а белая шерстка ее вся лоснилась. Она любила, когда мама гладила ее или расчесывала ей шерстку, говорила хорошие слова и хвалила ее, но сама коза становилась все более упрямой и своенравной и стала давать стакан молока.
Родители побежали узнавать у соседки Насти, которая давно держала коз, что они делают не так, и почему у козы нет молока. Настя сказала, что вам продали выдоенную козу и усиленно кормить ее бесполезно, молока все равно не будет. К этому времени вся семья привыкла к нашей красавице и все забыли, зачем мы ее вообще покупали.
Пролетело лето, надо было возвращаться в Москву и мы Малютку вернули ее старым хозяевам, которые с удовольствием взяли ее за те же деньги откормленную белую красавицу. Хотя дети остались без козьего молока, зато все лето бегали и играли с настоящей козой, да и Малютка побывала, можно сказать, в санатории, довольны остались все.
