Холден Колфилд обнажён до метафизической кости, предшествуя стеклянным Глассам; он вибрирует весь, стараясь играть в грубость и во взрослую жизнь, сам беззащитный, только что из детства.
«Над пропастью во ржи» звучит лучше – чем «Ловец во ржи», точный перевод.
Именно над пропастью – над взрослой, а потом – над пропастью смерти, сначала пожизненного страха её зависает Холден, странствую, погружая всех в эту давидкопперфильдовскую муть…
И молодёжь зачитывалась, и взрослые, кто угодно, всякий находил отблески своего в романе, явленным Сэлинджером: с такой непосредственной мощью, истовой искренностью, онтологической обнажённостью.
Страшно вырастать.
Непонятен этот взрослый мир: да и не принимает его Холден, разбить бы всё.
Остаться в детстве – но кто тогда будет ловить детей?
Впрочем, такой профессии не существует.
И мораль, диктуемая обществом, всегда двойная, сами убедитесь, когда вырастите.
Сами…
Всё сами.
Умирать тоже предстоит самим.
Но о смерти Холден не думает: или – подспудно наплывает ощущение её на сознание, омрачая.
…мелькают автобиографические пятна: но чуть-чуть, хотя… думается, нечто подобное писатель пережил когда-то: иначе бы не получилось столь сильного повествования.
Густого.
Наполненного жаргоном – сознательно: как без него мыслить подростку.
Роман запрещали: язык представлялся грубым…
Менее популярным он, переведённый на все основные языки, не делался.
Грубостью маскируется нежность: каким другим чувством можно объяснить желание спасать детей?
Роман победил время, продолжая совершать вместе с Холденом уникальное путешествие, вот только детей всё равно не поймаешь.
