Так плохо, что становится хорошо…
Мовизм, перекликающийся со французским фовизмом, подразумевал яркость красок, и, необычные сочетания их, - ложащиеся на холст бумаги, они вспыхивали непривычными цветами и оттенками, позволяя более выпукло увидеть определённую личность, вписанную в контекст эпохи, выбирающей повествователей.
Алмазы загорались в венце, предложенным Катаевым, и мемуары его (естественная сила воспоминаний!), представляли собой интересные лабиринты…
Или – клетки загадочного кроссворда: догадайся, кто есть кто.
…реальные события, бурлившие в Москве, Одессе, Харькове давали избыточно материала: кто эта пышная и стройная одновременно - босоножка, точно запущенная танцем в жизнь, словно представляющая субстанцию оного?
Догадались?
Великолепная Айседора – с жизнью, столь же яркой, сколь и трагической, вершащая свой вечный танец…
Многие ломали голову над Колченогим… ведь Нарбут надолго был выведен из советского литературного обихода, равно истории; жёсткий мастер поэзии, великолепный Нарбут, чей стих никогда не был колченог…
Катаев писал, что книга не имеет хронологической структуры, но литературно структурирована она была превосходна: математически выверена, алгебраически-точно исполнена, и звучала… музыкой.
Необыкновенной музыкой увлекательного мовизма, ловко и точно изобретённого писателем.
Конармеец заходил, неся вороха историй, улыбаясь - хитро, мудро, лукаво.
Щелкунчик глядел на Командора так, что ясно становилось – сейчас расщёлкает орех колкости – только держись.
Но Командору-то что?
С его высот, с его головокружительных лестниц, громообразно уводящих в самые небеса…
И переливалась цветами книги: то синим – мужества, то золотым – царским, то снова алмазы сверкнут, то вся сумма сразу воздействует на душу…
Ибо без искусства разве возможен рост оной?
