Разбавлял ли Аристотель вино?
Смешивал ли его с водою, предлагая Александру, чтобы не засыпал тот, слушая рассуждения Стагирита о мире окрестном: и том, что находится в запредельности, определяя реальность данного…
Александр, читающий ночью в шатре Гомера, сжимает в ладони металлический шарик, держа её над чашей: если задремлет, стук разбудит его.
Величественная Троянская война, разворачивалась словесными героическими колоннами: и, ассоциируя себя то с Ахиллом, то с Агамемноном, Александр словно мысленно корректирует свой путь, подразумевающий создание единого государства на земле.
Впрочем, её объёмы безвестны, и известно ли великому царю, сколь мало знают даже крупнейшие из его современников?
Нет, он ассоциировал себя только с Ахиллом: чья сила, стать и бессмертие соответствовали представлению Александра об оных понятиях.
Что нам известно о тебе – царь-покоритель, если первые упоминания о жизни твоей появляются, спустя 300 лет после смерти?
Прочитал бы ты книгу И. Ефремова о собственной жизни, судьбе, пути?
Книга, кажется, точно восстанавливает античность твою, твоё сиятельное время, бывшее для тебя современностью…
Тренирован и высок: верхом вторгается первым во вражеские армии; античная атлетика отличалась от нынешней, но крепкая подготовка царя не вызывает сомнений, как владение мечом: коротким, обоюдоострым греческим мечом, которым пользовался и Ахилл…
Великолепные ленты гекзаметров организуют вечный праздник языка: вечный, неизбывный, диктующий ощущения гармонии и счастья, и ночь царя, когда читает, озаряется дополнительными огнями…
Грохот битв ему люб: он проходит ими такие земные плоскости, о которых соотечественники и не помышляли.
Вернее: не плоскости: рельефы: чьё разнообразие порою завораживает величием: скал, гор, текущих рек, чьё движение кажется неподвижностью.
Не в этом ли сила?
Внешне не показывать её – внутреннюю, ведущую.
Уже и горы слонов реальны, и мир Индии, столь не похожий на родину – с дикими красками, невероятными городами, храмами, сплошь состоящими из суммы скульптурных изображений.
Башни колышутся на спинах слонов: с них слетают, врываясь в толпы солдат, копья и стрелы, но слонам бросают под ноги доски, утыканные гвоздями: и кренятся башни эти, качаются, ревут от боли и безумия, и крашенные киноварью бивни их страшны…
Всё страшно – не чувствуешь, Александр?
…или и впрямь – соприкоснулся с ашрамами, дотянулся до мудрости йогов, столь отличной от той, которую предлагал Стагирит, и, столкнувшись, понял тщету усилий; или – увидел пласты пространств потусторонних, куда могли ввести величайшие йоги, а, соприкоснувшись, понял, что цель не такая?
Цель должна быть иной: что захват мира, когда себя потеряешь?
И до Иисуса разносились золотые нити мудрости, влияя на отдельные души.
Царь, увенчанные короной владык: через карбункул которой льётся связь с иными пространствами, и давит, давит корона…
Страшно, царь?
Сначала – немного: привычный к битвам, не предполагал, какую надо вести с собой…
Царь, погружаемый в стеклянном сосуде на дно морское: задумчивые рыбы, проплывающие мимо, тугие волокна вод, загадочная, пёстрая растительность…
Или умер от гемофилии? – малейшая ранка могла погубить при такой болезни…
История, гораздая громоздить легенды, работает сложно, сильно, веками, когда речь идёт об одном из славнейших царей…
