Новорусская премия

В те незабвенные времена, когда писателей ценили и тиражи журналов были заоблачными, один из журналов, «Работница» или «Крестьянка», точно не помню, объявил меня лауреатом года. Жили мы с женой очень скромно, это­му известию обрадовались.

- Тебе купим костюм, - говорила жена, - а то ходишь, как...

Мы наивно думали, что если тираж журнала восемнадцать миллионов, то и премия изрядная. Увы, какой там кос­тюм, на рукав бы не хватило. Совершенно расстроенный, я поехал обратно. Но не сразу домой, а в Дом литераторов. В нем была какая-то притягивающая сила черной дыры. Не хочешь, а едешь. Конечно, было там и хорошее, друзья были, разговоры, всякие секции, бюро, творческие объединения, обсуждения, вечера, собрания... Но главное, конечно, были ресторан и буфеты. В них и проистекала творческая жизнь. Гуляли изрядно.

В нижнем прокуренном буфете меня окликнул мрачный поэт Юрий Кузнецов. Поэты его побаивались или заискива­ли перед ним. То и другое было не по нему, я же был про­заик, да к тому же в еще более отдаленные годы мы вместе работали в издательстве «Современник» и не читали друг у друга ни строчки. Да и зачем читать что-то у человека, с ко­торым и так хорошо?

- Ты когда-нибудь купал женщину в шампанском? - спросил меня Юра.

- Еще нет.

- А что? С книги можно. (То есть с гонорара за книгу.)

- С книги может быть, а вот с премии не потянуть. Я сейчас как лауреат года премию получил - слезы! Такую и домой не понесешь, только пропить. Тебе чего заказать?

- Только не шампанского. Хотя, - Юра опять задумал­ся, - ничего в этом купании хорошего нет. Женщина же бу­дет липкая вся, ее же надо будет потом обмывать, космети­ка потечет...

- А ты в сухом купай.

- Все равно же мокрая. Ну что, пару ящиков хватит. Тут, брат, гусарить надо до конца, тут надо ее туфелькой шампан­ское черпать и пить. Но, конечно, надо, чтоб и она была на взводе и чтоб сам был в полном порядке. Трезвый же не бу­ дешь из туфли пить. Ну что, брат, заказывай.

А дальше... дальше все было как в стихах Юрия Кузнецова:

С бледным лицом возвращаюсь к законной жене.

Где я напился? На дне, дорогая, на дне.

И вот - прошла вечность, мы живем и умирать не со­бираемся, все в той же самой лучшей стране, России, пи­шем, кто хуже, кто лучше. Живем не всегда, но иногда хо­рошо. Смотрим, пожимая плечами, как демократы из Пень-клуба дают друг другу разные премии. Ведь по гамбургскому счету мы, писатели, отлично знаем, кто чего стоит, так что и тут все в порядке. Недавно меня порадовало искренностью высказывание писательницы для общего вкуса Марининой. Ее телеведущий спрашивает: «А как на вас смотрят настоя­щие писатели?» Маринина отвечает: «Как солдаты на вошь». Если мои благосклонные читатели, а они у меня есть, позволят мне считать себя писателем, как и моих друзей, то замечу, что солдаты - символ защиты Отечества - ходят в чистом, в бане моются, как же они будут смотреть на вошь?

Вот и мне решили дать премию новые бизнесмены од­ного нового какого-то АО, ЗАО, РАО, я в них не разбираюсь. Позвонили, соединили с начальством. С самым главным не сразу. Как я живу? Очень хорошо живу, отвечал я. У меня все есть. Нет, машины нет, дачи нет, ну и не надо. Квартира? Ничего, терпимо. Кабинета нет, ну так всю жизнь не было, и тоже не надо. Я говорил, а сам думал: а взять бы им, порося­там, меня на пансион, на два года хотя бы. Я бы роман напи­сал. Но их планы были шире и значительней. Они учрежда­ли премию и меня собирались объявить первым лауреатом. Соединили с начальником. Он тоже долго говорил.

- Мы знаем, - говорил начальник, - у вас давно не было книг, это же для писателя нонсенс. Не скрою, этой пре­мией мы хотим показать правительству пример отноше­ния к культуре. Отношение же почти на нуле, вы согласны? Культура - дело первостепенной важности, я так думаю.

Как не согласиться с тем, что культура - дело первосте­пенной важности? Я обещал сутки подумать. Вечером жена видела этого человека по телевизору.

- Очень приличный. Говорит дельно, не жует, есть что сказать, в отличие от некоторых. В конце концов, тебе пора купить приличный костюм, ходишь, как...

Короче, когда мне назавтра позвонили насчет премии, я на нее согласился. Колесо завертелось. Дела со мной имел референт. Он бодро докладывал, что все подвигается, вруче­ние приурочено к благотворительному вечеру, просил под­готовить мое ответное слово, осторожно просил показать его. Я отвечал, что по бумаге говорить не умею, что даже и не знаю, что говорить. Он испугался: как так? «Ну я же не слышал слов при вручении, я же на них должен отвечать. Услышу и отвечу». - «Мы вам покажем речь Ильи Семеновича».

Я отказался читать заранее то, что все равно услышу. Думаю, что они уже начинали во мне разочаровываться.

- Премия - это взятка, - философствовал я перед же­ной. - Дадут - и обязан отработать. Ведь я уже потом про­тив этого РАО нигде не выступлю. Вот (такой-то) издали ему книгу (такие-то), он же теперь слова против них не скажет.

- Но книга-то хорошая, - возражала жена. - Или ты забыл про клок шерсти с паршивой овцы? И вообще, что ты на этом зациклился? Возьми да откажись, пока не поздно...

На церемонию вручения меня хотели везти на маши­не. Я отказался не почему-либо, а просто потому, что зда­ние, где был вечер, было рядом с метро. Я с детства жалею технику. Меня просили приехать пораньше, но я подумал, а чего там буду толкаться, и приехал в обрез. Мокрый от напряжения и страха референт, вымученно улыбаясь, про­вел меня в комнату президиума. По дороге обнаружил, что я без галстука, и приказал кому-то принести три на выбор. Я уперся, не ношу я галстуков. В комнате президиума был богато накрытый стол. Я, из любопытства, приподнял одну из не виданных мною бутылок за горлышко. Референт ис­пуганно сказал:

- Может, после церемонии?

Видимо, он полагал, что русский писатель хлобыщет коньяк стаканами. Значит, ему велели отвечать не только за мою доставку, но и за мой внешний вид. Меня подвели к Илье Семеновичу. Спасибо ему, что хотя бы не приобнял за плечи, не похлопал по спине, не сказал: «Вот вы какой, ока­зывается», - просто пожал руку, ею же указал на накрытые столы, уточнив, что это просто так, что банкет впереди.

Я отвел в сторонку край занавеса, посмотрел в зал. Публика была очень приличная: ветераны и школьники. Началась церемония. Долго гремел оркестр, звучал «Рассвет на Москве-реке» из «Хованщины» Модеста Мусоргского. Долго оглашались списки добрых дел этого объединения. Вручались подарки. Велели готовиться и мне.

Илья Семенович говорил без бумажки, что меня обра­довало. А то получилось бы, что я без бумажки, а он с ней. Вынесли Диплом лауреата. Диплом - прямо чудо полигра­фического искусства. Даже и конверт, из которого извлекли Диплом, был специальный, сверкал золотом каемки и сереб­ром надписей. Илья Семенович в своем слове излягал пра­вительство в области плохого отношения к культуре, осо­бенно в области литературы, сказал, что я хороший, что они решили меня отметить и т. п.

Референт шептал мне о заслугах Ильи Семеновича. Ясно, что мне полагалось их, эти заслуги, озвучить, сделать дос­тоянием общественности. В зале было много средств массо­вой информации. Из упрямства я ни слова не сказал в адрес Ильи Семеновича, более того, заявил, что хорошая литера­тура не нужна никому: ни коммунистам, ни демократам, она независима, она на стороне униженных и угнетенных, что де­мократия плодит нищету и разбой, уменьшает рождаемость, увеличивает смертность, и даже ляпнул такую фразу, что по­дачками от богатеньких буратино культуру не поднимешь. И не надо: русская культура самодостаточна. Что я вклады­вал в это слово, которое совсем не люблю, я не понимаю до сих пор. Но то, что мое выступление было не по нутру Илье Семеновичу, я сообразил. Пожал его руку. Оркестр исполнил «Славься!» Михаила Ивановича Глинки из оперы «Жизнь за царя». Я ушел со сцены с большим конвертом. За кулисами Илья Семенович сообщил, что деньги они сюда не привез­ли, чтоб «презренным металлом» не омрачать радость собы­тия, что просит прямо завтра приехать к ним в офис за сум­мой. Сказал загадочно: «Для начала дадим вам пять тысяч. Немного, конечно, но это же, - он похлопал меня по пле­чу, - для начала».

Мне не хотелось на банкет, я и не остался. Ушел, даже и не извинился. Референт меня не уследил. А вот одна жен­щина перехватила. Она просила у меня денег на поездку в Оптину пустынь.

- А вы знаете, мне денег не дали, - извинился я. Но я видел, что она мне не поверила.

Жена, не ходившая на церемонию, посоветовала вооб­ще за деньгами не ездить.

- Ну уж нет, - сказал я, - столько позорился, должна же быть какая-то компенсация.

Наутро несколько газет сообщили об учреждении пре­мии и первом ее лауреате. Позвонил товарищ, очень давно не звонивший:

- Ну что, старичок, надо тебя качнуть.

Когда я к обеду рассказал уже нескольким знакомым, что денег мне не дали, я решил их получить. Позвонил... нет, не Илье Семеновичу, его телефона не знал, а референту. Референт говорил очень холодно. Выговорил и за речь, и за отсутствие на банкете. А про деньги спросил:

- Разве вы их не получили?

- Илья Семенович велел зайти за ними.

- Я узнаю и позвоню.

Он узнавал три дня. Я не звонил. Позвонил он и соеди­нил с Ильей Семеновичем. Тот, переврав отчество, просил позвонить завтра. Что делать, позвонил. Хотя уже указатель­ный палец немел от кручения диска. Не соединяли. На дру­гой день, на третий его не было. Я не мог и представить, чтоб от меня бегали: люди занятые. Но вот мне назначили день приезда. Велели с паспортом. Это для пропуска. Выписали пропуск, чуть ли не обшарили при входе, я прошел сквозь «хомут» как в аэропорту. Велели ждать. Я ходил по коридору, вышедшему из евроремонта, и чувствовал себя очень паскуд­но. Тем более какой-то служащий очень настойчиво предло­жил мне «присесть». У Ильи Семеновича шло, естественно, заседание. Но вот он вышел и, даже и руки не протянув, вы­нул из кармана катушку ассигнаций. Почему они были так свернуты, не знаю. Может, для удобства. Он ловко отмотал мне две тысячи, подумал, еще добавил пятьсот.

- Мы как договорились? - спросил он. Я растерялся. Разве мы договаривались? Он вспомнил:

- А, да, пять. Я говорил: пять, да? - Он подумал. - Половина, пересчитайте, ваша, остальные чуть позже. Идет?

Мне казалось, что при выходе меня ощупают и отберут выданную сумму. Нет, выпустили. Я никуда не заезжал, при­вез деньги домой, рассказал жене, как мне в коридоре отслю­нивали купюры.

- Забудь, - сказала она, - и больше им не звони.

Я и не звонил и благополучно забыл бы о премии, но она сама о себе напомнила. Наступил следующий год. Я как зако­нопослушный налогоплательщик заполнил налоговые про­стыни и уснул спокойно. Доходы мои не превышали суммы, после которой налоги взимаются. Вдруг меня вызвали в на­ логовую инспекцию. Инспектор, человек очень доброжелательный, спросил:

- А вы не забыли какие-либо доходы внести в декла­рацию? Тут я вспомнил свою дальновидную жену, она гово­рила, чтоб я внес эти две с половиной тысячи в декларацию. «Возьми у них справку». Но это же надо было им звонить, я представил, как они будут докладывать Илье Семеновичу, как он подумает, что я напоминаю о второй половине, и ре­шил не связываться. Да и велика ли сумма в конце концов.

- А-а, - сказал я, как бы вспоминая, - ну да, премия. Две с половиной тысячи. Но справки нет. Если можно, за­пишите без справки.

- Две с половиной? - спросил он. - Значит, вам дол­ларами заплатили?

- Нет, рублями. Долларами, да вы что, да я их ненави­жу, брезгую в руки взять. И вообще, - просветил я инспек­тора, - уважающая себя страна не позволяет чужой валю­те вторгаться в свои пределы. Доллар, кстати, произошел от европейского талера.

Инспектор выслушал меня, закурил и пододвинул вы­писку из сообщений о благотворительной деятельности объединения, меня наградившего. Там среди прочих расхо­дов значилась и моя фамилия, а против нее стояла сумма - пятьсот тысяч рублей.

- Или это ошибка, - сказал я, - или они мне должны четыреста девяносто семь тысяч пятьсот.

- Советую разобраться, - сказал инспектор. - Месяца хватит? Я вам верю, но я обязан верить фактам, а не словам. Или они отзывают документ в части вас, или на вас налага­ются санкции через суд.

- Да, - говорил я дома жене, - вот вляпался. У них, значит, статья благотворительности налогами не облагает­ся, а премии облагаются. С тех, кто получает. Значит, руки на мне погрели. А может быть, - строил я предположения, - они и хотели дать пятьсот тысяч, а потом я им не понравил­ся, они и переиграли. А по документам прошла такая циф­ра. А может быть, решили, что я такой богатый, что запла­чу налог и не вздрогну.

- Не гадай, а звони им.

Угроза описи имущества через суд придала мне сил, и я дозвонился. Референт был изумлен. Илья Семенович был не в курсе. Они обещали разобраться. И, видимо, разобрались, так как меня больше к инспектору не таскали.

Большое вам спасибо, дорогие учредители новорусских премий, спасибо и до свидания.