Совсем недавно на «Русской линии» было опубликовано интервью с профессором Московской духовной академии Алексеем Осиповым. Известный лектор, доктор богословия вновь и вновь ставит вопрос: что такое Православие? Что оно означает для современного христианина? Выводы неутешительны: «Православие всё больше понимается или как организованная социальная деятельность, или сводится к внешней, обрядовой стороне...» Гордясь своей канонической безупречностью и сохранением чистоты христианского вероучения, современные православные при этом нередко уподобляются тем «иудействующим христианам», о которых говорил свт. Иоанн Златоуст еще в IV веке (!) Авторы этой статьи (один из которых имеет богословское образование) предлагают поразмыслить - что должно быть определяющим в мировоззрении православного христианина, что означает «свобода во Христе» и что же такое Православие?
1
Развитие информационных и компьютерных технологий, создание универсальных коммуникаций, прогресс промышленной индустрии и науки и прочие достижения научно-технической революции направлены исключительно на усовершенствование стабильности и комфортабельности жизни современного человека. На этом фоне все более усиливается раскрепощение нравов и пропаганда философии ложно понятой свободы и «неотъемлемых» прав человеческой личности.
Магистральный путь религиозного разума средневекового времени (христианский теоцентризм), пройдя многовековую эволюцию, с течением времени утратил христианские черты, присущие традиционному обществу. Не будем говорить о вырождении теоцентризма как идейного и мировоззренческого постулата, утверждающего Бога в основе человеческого бытия.[1] Сегодня теоцентризм, пережив чудовищную мутацию, получил иное измерение: богом для человека XXI века является научно-технический прогресс, сопровождаемый духовным и нравственным регрессом и окончательным обмирщением религии.
Продукт разума и чувств современной деятельности человека вполне удовлетворяет потребности духа и тела и становится как бы суррогатом божественной жизни. По замечанию религиозного экзистенциалиста Габриэля Марселя на вопрос о том, что может человек, мы отвечаем - человек может то, что может его техника. Религией для современного человека становится технический прогресс и философия «прав и свобод человека». Заметим, ничего отрицательного с христианской точки зрения здесь нет. Только каноны этой религии трактуются не в пользу духовного совершенства личности, а в пользу усовершенствования государственных законодательств, призванных вырабатывать механизмы максимальной защиты прав и свобод потребителей. Главное «достижение» западноевропейской мысли и политики извращает эти категории вплоть до «права на бесчестие» (Достоевский). Если в начале ХХ века «Бог умер» (Ницше), то «все позволено». На развалинах старого мира под грохот «строек капитализма» и визги «сексуальной революции» рождаются боги XXI века. Христианскую идеократию окончательно вытесняет технократия и монетократия, культ наживы и потребительства.
Еще в 70-х гг. XX века известный проповедник глобализации С.Бзежинский сказал, надо полагать, вполне осознанно: «В 2000 году признают, что Робеспьер и Ленин были мягкими реформаторами». Только теперь мы с полным осознанием начинаем понимать слова Христа, призывающем - «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить» (Мф. 10, 28), а также парадоксальное заявление свт.Игнатия Брянчанинова о том, что худшее их гонений на Церковь - это когда нет гонений. Под «гонением на Церковь» мы привычно подразумеваем физическое преследование ее земной организации и священства. Об иных формах гонения мы даже не задумываемся. Но достаточно посмотреть на эволюцию физически «благополучной» истории христианской Церкви на Западе, и поневоле задумаешься - кто в XX веке перенес большие гонения на Церковь - мы или они? Поневоле согласишься с «советскими консерваторами» в том, что безбожный советский режим подморозил Россию на полвека, затормозив ее сползание к «буржуазно-демократическим» ценностям, приход которых в «бурные 90-е» опрокинул и перевернул с ног на голову все представления русских людей и жизни и вере...
Особенности современного гонения на христианство в мире в том, что они проходят, по сути... под знаком самого христианства. Не зря в литературе Антихриста называют «обезьяной Бога», а его приход увязывается не только с созданием единого всемирного государства, но и единой всемирной церкви и религии. Обмирщение христианства есть ничто иное, как постепенное его наполнение антихристианским содержанием. «Парадоксально, но факт». Не надо думать, что нашу «Святую Русь» благополучно минует чаша сия..[2] Увы, не редкость услышать среди нашего церковного народа людей, восхваляющих каноническую чистоту Православия и злорадно осуждающих нравственную деградацию и религиозное обмирщение западных христиан. На самом деле теория далеко расходится с практикой, и в нашей стране, и в Православии в целом. Процессы обмирщения или иудаизации православного христианства, к сожалению, можно наблюдать воочию, а в некоторых аспектах церковной жизни русского народа, по нашему мнению, изначально были заложены некоторые дефекты (объяснимые отчасти нашим языческим прошлым, отчасти самим нашим менталитетом). Что, конечно, не отменяет вопроса о работе над их устранением.
Для «православных оптимистов» мимоходом заметим, что наш здоровый пессимизм с точки зрения святоотеческого учения вполне оправдан. Сам Христос говорит том, что Сын Божий, придя на землю вновь, не найдет веры на земле. Христианство - это религия, которая вполне признает свое поражение в конце времен, о чем неоднократно упоминает и А.И.Осипов. Эта тема также являлась постоянным предметом размышлений Константина Леонтьева и ряда других русских религиозных философов, остерегавших своих оппонентов справа и слева от соблазнов построить «Царствие Божие на земле». Главное мы знаем: Христос воскрес, а потому, печалуясь о не познавших Христа и признавая неизбежность земного Апокалипсиса, мы радуемся о попрании Христом смерти и окончательной победе Его в вечности.
Возвращаясь к теме, подведем черту: земная история человечества прошла эволюцию от христианского теоцентризма до теоцентризма техники и ложной свободы. Эта эволюция стала возможным благодаря не столько появлению западной философии антропоцентризма (который может иметь положительное, истинно христианское содержание, о чем будет сказано в третьей части), сколько постепенным извращением христианства вплоть до окончательного его обмирщения.[3] Говоря о трансформации западного христианства, мы далеки от идеализации нашего русского Православия. Перейдем от констатации факта и теоретизирования (коими изобилует современная церковная публицистика) к проблеме духовного понимания Православия и назначения жизни христианина.[4]
2
По верному замечанию А.Осипова, средства преодоления упомянутых процессов могут быть лишь внутренние, духовные, с чем нельзя не согласиться. Вопрос церковной политики, конечно, никуда не девается и по-прежнему стоит остро. Но главное сегодня - индивидуальное осмысление нами христианства как религии любви и милосердия прежде всего. Большинством церковного народа Православие воспринимается а) абстрактно, б) доктринально.
Проблема абстрактного понимания Православия и христианского долга верующего имеет ту же природу, что и проблемы элементарного человеческого общежития. «Человеческое, слишком человеческое». Вопрос достижения духовного совершенства и освоения собственно христианских ценностей решается через сопряжение любви и веры с человеческой волей. Вера в Бога и любовь к человеку приобретают реальные очертания лишь тогда, когда они проецируются в плоскость человеческих взаимоотношений. Эмоциональное и пафосное, чувственное переживание Родины, Бога обычно является признаком расслабленного пассивного наблюдения (а не созерцания, которое является плодом духовной аскезы) и нестойкости воли. Строго говоря, истинная любовь к Отечеству может быть оправдана лишь на поле брани, а истинная вера - доказана венцом святости. «Вера без дел мертва». Только отталкиваясь от абсолютного понимания основного принципа христианской жизни (любовь), мы научимся постигать «меру вещей». Важно сказать, что без соблюдения этих принципов в общественной жизни теряет смысл участие в жизни собственно церковной, тогда как обратное еще «не смертельно». Самое скверное, если христианский антропоцентризм начинает заменять культ Церкви как организации, а не как собрания свободных, любящих людей.
Понятие Церкви и веры, по словам славянофила Хомякова, одного из выдающихся философов и богословов XIX века - это единство в свободе по закону любви. Любовь и вера - понятия почти тождественные, если не углубляться в псевдофилософские и риторические изыскания, а соразмерить эти понятия на практике земной жизни. Ф.М.Достоевский описывает в романе «Братья Карамазовы» беседу старца Зосимы с пришедшей к нему за духовным окормлением дамой, которая жалуется ему на свое неверие. «Это ужасно! Чем, чем возвратить веру? - восклицает она - Это убийственно, убийственно!». «Опытом деятельной любви - ответил старец, - постарайтесь любить ваших близких деятельно и неустанно. По мере того, как вы будете преуспевать в любви, будете убеждаться и в бытии Бога, и в бессмертии души вашей. Если же дойдете до полного самоотвержении в любви к ближнему, тогда уж несомненно уверуете, и никакое сомнение даже и не возможет войти в вашу душу. Это испытано, это точно».
«Я так люблю все человечество!», - восклицает, среди прочего, восторженная дама»... Старец рассказал про беседу его с одним доктором: «Я, - говорит, - люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных лиц. В мечтах я нередко, говорит, доходил до страстных помыслов о служении человечеству и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если бы это вдруг как-нибудь потребовалось, а между тем я двух дней не в состоянии прожить ни с кем в одной комнате, о чем знаю из опыта. Чуть он близко от меня, и вот уж его личность давит мое самолюбие и стесняет мою свободу. В одни сутки я могу даже лучшего человека возненавидеть: одного за то, что он долго ест за обедом, другого за то, что у него насморк и он беспрерывно сморкается. Я, говорит, становлюсь врагом людей, чуть-чуть лишь те ко мне прикоснутся. Зато всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще».
«Алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе? И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25;35-40).
«Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга».(Ин 13, 34).
«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих, люби ближнего твоего как самого себя» (Мк. 12;31).
«Бог есть любовь» (Ин. 4, 8, 16).
Евангелие прямо указывает на суть христианства. Это не абстрактное понимание, не чувственное переживание, не научное знание. И даже не участие в жизни церковной организации. В первую очередь это - «опыт деятельной любви», подвиг во имя ближнего. «Просто христианство», по выражению британского мыслителя Г.Честертона.
3
Опасность ложного восприятия Православия заключается не только в абстрактном его понимании. Гораздо чаще мы имеем дело с втискиванием христианства в сугубо доктринальные рамки, с проблемой законничества и формализма («иудаизация православия»). Евангелие утверждает любовь и веру как вечные безраздельные субстанции, не зависящие от ограниченности земного времени, научно-богословской доктрины и церковно-бюрократической организации. К сожалению, эти сугубо земные категории, частично необходимые для христианина, в том числе и для регуляции духовной жизни[5], часто становятся главным приложением сил верующего человека, вместо реализации главного евангельского принципа любви к ближнему.
Для того чтобы постичь «меру вещей», мы должны быть свободными в первую очередь в границах самой Церкви. Проблему свободы здесь следует рассматривать с точки зрения христианского антропоцентризма, следуя которому мы возвращаем идею теоцентризма в русло христианской традиции. Сопрягая традиционный теоцентризм с христианским антропоцентризмом в плоскости практической духовной жизни мы получаем представление о человеке как образе и подобии Бога, пришедшего в наш мир в виде Богочеловека Христа.
Нередко в православной публицистике встречается мысль о том, что мутация западного христианства произошла благодаря возникшему в Средневековье антропоцентризму, противопоставившему себя христианской традиции. Но надо понимать, что в эпоху Просвещения, привнесшую в мировоззрение западного человека идею антропоцентризма, ставился во главу угла человек как свободная личность именно в отрыве от духовного источника. Христианский же правильно понятый антропоцентризм нисколько не противоречит евангельскому воззрению на место человека в мире и его взаимоотношения с Творцом. В «сотрудничестве» Бога и человека (синергии) человек представляет собой личность, самостоятельный субъект действия, обладающий данной ему самим Богом свободной волей[6].
В античной формуле «человек есть мера всех вещей» нет ничего крамольного. Нам действительно трудно порой установить правильное отношение к самому понятию «свободы» и тем более установить верное отношение к свободе собственной личности. Именно в этом вопросе, как ни в каком другом человек должен для себя лично стать "мерой вещей" и познать онтологическую ценность свободы. Свободы, прежде всего, от запрета на личное мировоззрение и на вид деятельности, который мы избираем на жизненном пути. Христианство в этом вопросе лишь предлагает свою помощь. И главное, что мы должны уяснить в христианстве вообще - это то, что "религия любви и благодати" никогда ничего не запрещает. Необходимо отбросить навязанные и надуманные взгляды о христианстве, как о некой "системе запрета".[8]
Сейчас мы говорим о "свободе во Христе" и свободе духа человеческой личности вне теологического или догматического сознания Церкви, но нисколько при этом не разграничивая понятия "Церковь" и "Бог". Мы лишь анализируем атрибут духовной природы человека в свете христианской антропологии.
Человек представляет наивысшую ценность как свободная личность сотворенная Богом. Посягательство на свободу личности равноценно отрицанию Божественного замысла о творении человека. Мы не встречаем никаких ограничителей или категорических постулатов со стороны евангельской проповеди. Человек евангельской жизни проникает в атмосферу свободы с полным правом иметь личное мировосприятие, не навязанное внешней средой. Плодом евангельской жизни во Христе становится "любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание. На таковых нет закона" (Гал. 5;22-23). По словам ап. Павла мы видим, что человек христианской жизни оказывается выше дел Закона, равно как и закона греха с его детерминизмом.
Именно о свободе в широком смысле слова говорит нам Евангелие. В этой Книге мы никогда не заметим требования исполнить закон или соблюсти заповеди во имя своего спасения. Христос не приказывает. Его учение носит сугубо рекомендательный характер, что предельно расширяет пространство человеческой свободы. Ради спасения нам даруется Таинство Евхаристии в литургическом пространстве Церкви, которая является хранительницей этого Таинства. Но поскольку Церковь находится в условиях земного ограниченного существования, то имеет и свою организацию, воплощаемую в правилах и церковных канонах, которых мы добровольно придерживаемся ради блага физической жизни.
С другой стороны, земная Церковь существует во времени, априорно присутствующем в нашем сознании. Время - преимущественно экзистенциальная данность материального мира, в котором человек находится как существо телесное. Совместное создание правил, как и любой продукт человеческой деятельности, нисколько не превосходит эмпирическую данность времени. Ошибочное обожествление как нашей творческой деятельности, так и любой канонической системы правил связана с проекцией последних в траекторию вневременного бытия. Мы часто склонны полагать, что созданные силами наших способностей предметы превосходят категорию времени, являясь отправной точкой начала вечности. Противоречия, связанное с онтологической свободой личности в аспекте христианской жизни и канонической стороной церковных правил будут иметь место тогда, когда мы придаем последним ценность вневременного порядка. Иными словами нам важно сознавать, что не человек для правил, установленных следствиями необходимости временного бытия, но правила для человека, личность которого восходит к вечности. Следовательно, каноны, церковные правила, уставы, созданные для организационной структуры земной жизни Церкви не являются в абсолютном смысле путеводителем нашей жизни во Христе и связанной с ней свободы. Церковь с ее иерархической организацией существует во времени и пространстве и не следует выходить за пределы этих простых категорий, развивая мысль о "небесном происхождении церковной организации". Это не более чем мысленная абстракция, не имеющая реальных оснований.
Итак, переступая порог церковной ограды, человек в строгом смысле не переступает порог вечности. Но Церковь способна дать ее залог в Таинстве Евхаристии. Вся литургическая жизнь Церкви восходит к этому основному Таинству, говоря об обожении человеческой личности, к которому мы призваны в аспекте своего вечного значения. Именно обожение (теозис), о котором говорят святые отцы Церкви составляет подлинную цель христианской жизни. Вполне очевидно, что любая деятельность в условиях нашего временного существования последовательно подпадает под эту цель. Преображение имеет непосредственное отношение не только к нашей личности, но и к миру объектов нас окружающих. Многообразие плодов нашего творчества невозможно возвести в план религиозной жизни по причине их экзистенциального существования. Они апеллируют ко времени, не переходя в плоскость вечности, и остаются в качестве средства для временного миропорядка. Эти плоды в отрыве от подлинно религиозной жизни способны облагораживать мир, но не преображать его. Из всего сказанного выше возникает вполне закономерный вопрос: есть ли необходимость в создании техники, в творчестве научной деятельности, в создании кодекса морального поведения общества и даже в церковных правилах и канонах? В строгом смысле этой необходимости нет.
Создание - это проявление лишь одной стороны человеческого духа. Создание, в основе которого лежит преображающее начало - проявление личности. Нам дарована способность свободно создавать, сообразно потребностям нашей естественной природы и в равной степени дарована способность видеть в собственном творчестве средство к основной цели христианской жизни. Но важно также понимать, что любой плод нашей деятельности может в результате подчинить нашу же собственную свободу, вплоть до претензии на религиозную абсолютизацию своей временной экзистенции. Если христианство ничего не запрещает[9], то напоминает о духовной свободе личности, корнями уходящей в безграничную реальность. В границах религии человек способен быть "мерой всех вещей", не исключая при этом центрального значения божественной благодати, проводником которой в ограниченный временем и пространством мир сам же человек и является. Здесь человек обретает свободу, преодолевая деспотическую природу греха и становясь светочем миру. Тот мир, который существует вокруг нас - мир наших идей и многогранного творчества - в религиозном преображении способен иметь наибольшую ценность, чем паразитирующая на свободе культивация наших рук. Из глубин собственной личности мы можем видеть, что для нас является свободой по существу, устанавливая верное к ней отношение в религиозном поиске Бога.
[1] Перефразируя публициста К.Крылова, согласимся с тем, что русский народ есть «народ-богоносец». Только вопрос – какого бога он в себе несет сегодня?
[2] Неприятно изумляет тон дискуссии вокруг упомянутого интервью с профессором Осиповым, развернутой чрезвычайно бодрым и ретивым «православным народом», придумавшим учить доктора богословия (не в титулах, конечно, дело) беспочвенному и наивному «православному оптимизму».
[3] Проблема даже не в отрицании Бога, не в атеизме, а в попытке оправдаться перед Богом в беззаконии, в попытке совмещения греха и добродетели и окончательном в этом вопросе успокоении. Прав был Достоевский, утверждая, что атеизм-то еще не самое страшнее, а самое страшное - извращенное христианство, которое писатель показывал на примере католицизма: «Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идет дальше: он искаженного Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует…» («Идиот»).
[4] То, о чем идет речь, безусловно, давно и много писали. Авторы публикации не пытаются учительствовать и поучать (сами грешны). Но А.Осипов справедливо замечает, что в литературе и в жизни сегодня мы имеем дело преимущественно с социальным, политическим и даже экономическим православием, нежели с собственно духовным. Поэтому мы решили посильно восполнить этот пробел, какой бы «банальной» эта тема не казалась. Как говорит тот же К.Крылов – «хорошее повтори и еще раз повтори».
[5] Хотя далеко не для всех, что доказывает удаление от мира многих святых в леса и пустыни. Достижение духовного совершенства и святости для этих святых проходят уже вдали от института Церкви и ее обрядов, а знание религиозных «положений» становилось вовсе необязательным: ведь Знание заложено потенциально в душе каждого человека.
[6] Формулировка «раб божий» принадлежит самому человеку и означает, что человек сам своей доброй свободной волей принес себя в «рабство», подчинение божественной гармонии, что и означает подлинную свободу. Священное Писание говорит человеку - «Вы боги есть».
[8] Церковный приход, напоминающий тоталитарную секту со священником-фюрером во главе, в современной России, увы, не редкость. Нет, это не должно бросать тень на всю нашу Церковь, это, как говорили в Советском Союзе, «перегибы на местах». Но элементарное мракобесие (уж простите за либерально-коммунистические термины) уж слишком часто бросается в глаза, когда священство («младостарцы») руководит своей паствой исключительно в категориях «можно-нельзя», без всякого индивидуального подхода к личности. Это ли «свобода во Христе»? Сейчас много говорят о миссионерстве в Церкви. Не слишком ли мы торопимся нести «политическое» православие на постсоветское пространство и «обращать в веру» стадионы молодежи? Не помешало бы поработать и над внутренними проблемами нашей Церкви, где Православие - подчас оно только название.
[9] Мы привыкли к мысли о том, что «запретный плод сладок», искушаясь от этой «сладости». На самом деле запретный плод не сладок, потому что его вовсе не существует. «Фактор яблока» в библейском повествовании - метафора, а точнее притча, повествующая о природе греха. Грех - это не нарушение запрета и не наказание Божие – это вред, который человек себе причиняет. По учению святых отцов, грех означает удаление человека от Бога, преодоление же греха приближает нас к Нему. Сам Господь бесстрастен - он не наказывает и не награждает, Им изначально заложен в мир механизм действия, согласно которому и реализуется свободная воля человека, либо закрывающего свою душу, либо открывающего ее навстречу божественному источнику, пожиная благие плоды как жизни земной, физической, так и духовной.
_1.jpeg)
