Либеральный консерватизм как неотъемлемая составляющая государственного национализма на примере политических воззрений М.Н.Каткова

Конференция по правым в Воронеже 
0
1124
Время на чтение 25 минут
В свете событий, происходивших в России в последние десятилетия, и на фоне популяризации в нашей стране политологических и социологических наук, интерес к российской истории концентрируется в большей степени на событиях полутора вековой давности, представлявших собой попытку перехода к демократизации и очередной европеизации государства, и попытку провалившуюся. Изучение и обсуждение политических процессов, как прошлых, так и современных, предполагает в первую очередь четкое определение основных терминов, в которых они описываются. К сожалению, большая часть дискуссий в средствах массовой информации проходит в рамках расплывчатого понимания ключевых политических понятий, что вносит колоссальную путаницу в сознание людей. При этом такие термины, как либерализм, национализм, консерватизм, социализм представляются публике как нечто давно определенное, неизменное и общеизвестное. Между тем, как точно сформулировали Л.К.Журавлева и В.В.Журавлев в своем исследовании общественно-политических движений в России: "Историческая практика заставляет отказываться от многих укоренившихся на публицистическом уровне клише"1.

В этой связи определение смежных и пограничных понятий становится еще более проблематичным. В частности, можно отметить использование в последнее время таких терминов как либеральный консерватизм и консервативный либерализм как взаимозаменяемых. На наш взгляд, несомненно, необходимо проводить черту между этими понятиями. И для того чтобы более наглядно увидеть сущность их различия следует обратиться к личностям тех политических деятелей, которые, как в своих работах, так и в своей политической практике занимали "пограничную" позицию между либералами и консерваторами. Ранее автором был осуществлен опыт анализа деятельности либерального консерватора на примере В.А.Бобринского2 и консервативного либерала в лице П.Б.Струве3. В работе, посвященной Бобринскому, в качестве обоснования сущности различий в позициях либеральных консерваторов и консервативных либералов были предложены две взаимообусловленные формулы: "реформы для стабильности" как требование либеральных консерваторов и "стабильность для реформ" как лозунг консервативных либералов. Опираясь на вышеизложенный подход, в данной работе автор ставит своей задачей охарактеризовать сущность либерального консерватизма на примере политических взглядов М.Н.Каткова и показать его органическую связь с идеологией государственного национализма.

Понятие национализм в настоящее время является одним из наиболее часто употребляемых в различных общественно-политических дискуссиях и при этом имеющим весьма широкий спектр толкований, доходящий до диаметральных противоположностей. Несомненно, у национализма, как общественно-политического явления есть множество оттенков и нюансов, каждый из которых нуждается в определении в собственных терминах. Как отмечают отечественные политологи "в России и за ее пределами произошло много событий, совершенно по-новому поставивших вопросы о "национальном интересе" нашей страны и о концептуализации "национального" и "государственного" интересов как таковых"4.

При рассмотрении понятия "национализм" необходимо, в первую очередь, разделить национализм народов, входящих в состав государств с полиэтническим населением и стремящихся к самоопределению, и национализм как самосознание нации в рамках единого государства. "Одним из коренных отличий этих двух видов национализма является то, что в первом случае национализм выступает как сила, стремящаяся к разрушению государства, в котором она существует (хотя при этом и предполагается создание нового образования), то есть как сила в первую очередь деструктивная, а во втором случае национализм стремится всеми силами сохранить существующее государственное образование". Национализм во втором его значении можно на наш взгляд классифицировать как "государственный национализм"5. Одним из его активных идеологов в XIX в. являлся Катков.

В либеральной дореволюционной и советской традиции за Катковым закрепилась характеристика реакционера и охранителя. Однако еще В.А.Твардовская характеризовала взгляды Каткова как "своеобразный консервативный либерализм", но относила это определение лишь к периоду конца 50-х годов, полагая, что затем он окончательно стал реакционным консерватором6.

Назвать Каткова консерватором без каких бы то ни было оговорок означало бы поставить его в один ряд с теми, кто его критиковал справа подобно тому, как это описал князь Н.П.Мещерский: Один видный сановник, "член известной консервативной партии... особенно возмущался вольнодумством Каткова, доходившим до неслыханной дерзости так громко кричать "караул", при появлении вора или разбойника, что мог этим обеспокоить хозяина дома в неудобное время..."7. В статье "К какой принадлежим мы партии" в 1862 г. сам Катков определял свою позицию именно в духе либерального консерватизма, отмечая, что "не будучи ни формальным консерватором, ни формальным прогрессистом" он желал "быть и тем и другим вместе, при известных условиях и в известном смысле"8. "Истинно прогрессивное направление, - рассуждал он, - должно быть в сущности консервативным, если только оно понимает свое назначение и действительно стремится к своей цели. Чем глубже преобразование, чем решительнее движение, тем крепче должно держаться общество тех начал, на которых оно основано, и без которых прогресс обратиться в воздушную игру теней"9. Таким образом, Катков предостерегал, чтобы борьба с негативными явлениями в той или иной сфере общественной жизни не привела к уничтожению основных социальных институтов, без которых нормальное существование общества вообще невозможно. "Истинно охранительное направление, в сущности, действует заодно с истинно-прогрессивным, - полагал он, - но у каждого есть своя определенная функция в одном общем деле, и в своих частных проявлениях они беспрерывно могут расходиться и сталкиваться"10.

Именно эта позиция, когда и консервативные и либеральные начала ставятся в зависимость от насущных государственных потребностей, приводит к тому, что приверженцы государственного национализма поневоле сочетают в себе консерватизм и либерализм, следствием чего зачастую становится изображение сторонников этой идеологии "неустойчивыми", "мечущимися из стороны в сторону". Не избежал этой участи и Катков, что отмечалось его биографами. "Одни возмущались его мнимой косностью, - писал в своих воспоминаниях Мещерский, - а другие обвиняли его в изменчивости во взглядах"11. Его "колебания" во внешнеполитических пристрастиях, в отношении к реформам и в вопросах экономики отмечали Д.И.Иловайский12 и С.Неведенский13. В советской историографии вслед за оценкой В.И.Ленина прочно закрепилась традиция изображать эволюцию Каткова от умеренного либерализма до крайнего консерватизма и охранительства (предполагая тождественность двух последних) как типичный для того времени "феномен приспособления реакции к прогрессу"14 или "социально-культурный феномен русского либерализма в целом и его неизбежной эволюции в сторону реакции"15. Лишь В.Д.Оскоцкий в рецензии на книгу В.А.Твардовской отметил целостность системы социально-экономических и общественно-политических идей Каткова "по-своему стройной и последовательной", "стержнем" которой была "идея самодержавия". Хотя и он отмечал "тактические отступления" Каткова от "стратегической линии поведения", но сразу же оговаривал, что отступления "немногие и редкие", которые в целом "не размывали линию и не разрывали ее в пунктир"16.

При оперировании понятием "сторонник самодержавия" следует, по меньшей мере, различать приверженность личности монарха, фамилии или институту как таковому. И в данном случае сторонники самодержавия в разных формах его понимания будут во многом расходиться в своих взглядах и отстаиваемых интересах. В частности, в Российской монархии, на наш взгляд, именно превалирование интересов фамилии над интересами государства привело к тому, что фактического самодержавия в прямом смысле этого слова в России XIX в. не существовало и, в конечном счете, погубило монархию как институт. Для приверженцев монархизма как правящей фамилии подобное "самодержавие" превращалось в крышу для сановного бюрократического произвола. Круг лиц, реально обладающих властью, прикрываясь "тенью самодержавия" имел возможность править абсолютно безответственно. В подобном окружении монарх был практически лишен самостоятельности. Только при таком взгляде на существующую в России систему правления становятся понятными слова Каткова, сказанные Б.М.Маркевичу в 1864 г., когда Катков намеревался оставить газету: "Для кого писать? Тот, для кого единственно держал я перо в руках, сам отступает от своей власти, удерживая только ее внешность. Все остальное мираж на болоте..."17.

Приверженцы монархии как института выступали за единовластие, предполагающее взаимную единоответственность. В данном случае самодержавие воспринималось не как часть бюрократической машины, а как стоящий над ней гарант законности, являясь не синонимом произвола, а его антитезой. Именно неуклонная тенденция ослабления на протяжении всего XIX в. монархии как института через ослабление единовластия монарха на фоне усиления династической фамилии и связанных с нею высших кругов объясняет парадоксальную ситуацию, когда лица, исповедывающие идеи государственного национализма и истинного самодержавия, не пользовались поддержкой государственной власти. В частности, сколько бы ни говорилось о том, что Катков был официальным идеологом самодержавия, но официальное признание и благодарность от этого самодержавия он получил только при Александре III.

Д.В.Аверкиев отмечал, что Катков "во всю свою деятельность всемерно открещивался от всяких партий, как консервативных, так и либеральных"18. И это не случайно, любая попытка отстаивать государственные интересы размывает партийные границы. Государственный национализм может сотрудничать с любыми партийными образованьями, за исключением радикальных (как справа, так и слева), поэтому Катков воспринимался личным врагом именно революционными и реакционными кругами. "Царедворцы считали его якобинцем (в том числе и Великий князь Константин Павлович...), якобинцы петербургские и московские - царедворцем"19. В любой политической партии личные интересы начинают довлеть над государственными, поэтому государственный национализм не возможен в рамках какой-либо одной партии. И Катков это ясно ощущал, когда писал: "...Слово "партия" на русском языке имеет особое значение. Под партией разумеется клика выделяющаяся из множества, обособляющаяся от единства ради своих эгоистических интересов... Наша сила в ладе, в единогласии, пожалуй в отдельном мнении, но никак не в партийном большинстве или меньшинстве; партия знаменует для нас разлад, неурядицу, распадение, гибель дела"20.

В.А.Грингмут в статье "Катков как государственный деятель", разбирая основные направления общественной мысли того времени, отмечал: "...славянофилы и либералы... сходились в одном: в необходимости упразднить современную Россию и создать из нее либо допетровскую Русь, либо что-нибудь западно-конституционное... Удовлетворить как тех, так и других правительство могло лишь политикой опаснейших экспериментов...". Грингмут видел заслугу Каткова, причем заслугу государственного значения, в том, что "он уверовал и заставил своих последователей уверовать в настоящую, реальную Россию, тогда как славянофилы и "либералы" соглашались верить только в несуществующую в действительности, а лишь предносившуюся их воображению совершенно утопическую Россию"21. Как писали "Современные известия" в 1887 г., в связи со смертью Каткова, нередкие противоречия в его частных положениях необходимо рассматривать с точки зрения общей идеи, которую он исповедовал, идеи русской государственности22. Профессор Колумбийского Университета Р.С.Уортман в вышедшем недавно на русском языке исследовании, посвященном истории императорской России, выдвигая концепцию формирования "национального мифа" при Александре III, одним из его "главных источников" называет "государственный национализм Каткова23.

Идеи государственного национализма, как нам представляется, начинают, как правило, озвучиваться тогда, когда не проводится на деле и когда и государство и нация переживают идейно-политический кризис, который и заставляет соединять эти два понятия в единое целое. Если выделить основные составляющие государственности, то это в первую очередь идеология, власть и нация как основа существования и материал государства. К началу XIX века все эти три компонента переживали несомненный кризис, почувствовавшийся в начале на интуитивном уровне, что привело к появлению известной формулы "Православие, самодержавие, народность". Хотя, как отмечал Д.В.Аверкиев, ее провозглашение свидетельствовало о пробуждении государственного самосознания, но формула эта "была скорее девизом, чем живым стимулом деятельности", а "самосознание в сфере политической полагалось исключительно принадлежностью высшей власти; даже вопросы второстепенной важности не были предметом гласного обсуждения"24. Грингмут так же отмечал, что требования православия, самодержавия и народности высказывались и до Каткова, в частности первыми славянофилами, но в виде "смутных желаний и туманных идеалов"25.

Русская православная церковь синодального периода, находясь, по выражению современников, в "Вавилонском пленении", напрасно ждала весь XIX в. освобождения от зависимости от светской власти. Положение осложнялось тем, что во главе Синода постоянно находились не просто светские лица, но люди вообще далекие от православия, а зачастую и веры. При Александре I положением дел в православной церкви были недовольны как правые круги,26 так и радикально настроенные декабристы, в частности П.И.Пестель27. Император Николай I, благоволивший, как считалось, к Церкви, утвердил новые правила, на основании которых управление Церковью, на этот раз уже окончательно, передавалось в руки чиновников. При Александре II, по мнению Митрополита Филарета Дроздова, Русская Церковь находилась в то время в периоде тайного гонения28.

А.А.Нейдгарт, занимавший должность Управляющего Канцелярией Московской Синодальной Конторы в последней четверти XIX в., характеризуя жизнь церкви в синодальный период, замечал при этом: "Нельзя, разумеется, обвинять государственную власть в намеренном вреде Церкви, нет, всЈ это происходило от равнодушия к религии, непонимания ее задач, столь тесно связанных с задачами самой России". Пренебрежение к православию, пусть и ненамеренное, являлось закономерным следствием безразличия правящих верхов к духовной жизни народа.

Картина усугублялась тем, что весь XIX век просвещенное общество обращалось за прогрессивными идеями к Западной Европе, так или иначе подпитывавшимися католичеством или протестантством, а собственное православие становилось антитезой прогрессу и синонимом всего отсталого. Другие религиозные концессии, которые, в отличие от православной церкви, не подлежали контролю со стороны российской государственной власти, активно использовали создавшуюся ситуацию. Особые опасения вызывала деятельность католических миссий, которые еще Пестель считал агентами иноземного влияния, так как они имели прямое подчинение фактически другому государству. В этой связи требования ограничения в правах той или иной концессии, которые разделял Катков, имели целью не столько выделить православную церковь, сколько добиться ситуации, когда все концессии будут иметь равные обязанности перед государством, на территории которого они осуществляют свою деятельность. При этом за православием, Катков, безусловно, сохранял статус государственной церкви, но не потому, что она "исповедуется большинством, а потому, что она присутствовала... при рождении нашего государства... и сопутствовала нам во всех превратностях нашего бытия",29 подч