Это история об одном Графомане, который жил-поживал, писал графоманские стихи, читал их всем подряд, а потом умер, попал в рай, встретил там старых друзей – и тут же потерял рай.
Графоманами не рождаются, графоманами становятся. И наш Графоман стал графоманом не сразу. Он и стихи начал писать в почтенном возрасте, а до того — жил.
У него была тяжёлая жизнь. Его детство прошло в советской нечернозёмной деревне, и он был старшим сыном в многодетной семье. Молодость Графомана пришлась на девяностые годы, многотонным катком прокатившиеся по его судьбе. Была у Графомана и личная жизнь, но тоже трагичная: всё в ней кончалось смертями или разлуками; так Графоман остался один. Только тогда он стал писать стихи, потому что увидел Правду и захотел выразить её в стихах.
Тот, кто хоть раз слышал эти стихи, понимал, что имеет дело с тихим ужасом. У всех слушателей от этих стихов уши заворачивались в трубочку. Там не было ни лада, ни склада, ни рифм, ни размеров, ни синтаксиса, ни даже грамотной грамматики. Смысл всех слов Графоман понимал превратно, он даже не ведал о правильном написании многих слов. Ему было некогда учиться (так он и говорил: «некогда мне было учиться, всё у меня ушло на жизнь»). Но он не столько не мог учиться, сколько не хотел учиться; ведь всякое знание есть компромисс с несправедливостью века сего, оно иссушает Правду, развращает её. А наш Графоман воевал с несправедливостью века сего, и пуще всего он воевал с Бродским и Солженицыным. Бродского он считал паразитом и раскрученной нерусской бездарностью, Солженицына – вообще врагом народа и предателем; но Нобелевскую премию вручили им, и в том была несправедливость несправедливостей. Нобелевскую премию должны были дать ему, Графоману, за его Правду. Графоман пытался войти в литпроцесс – гонялся за редакторами – тщетно: они не публиковали ни строки из его стихов. На сборных поэтических вечерах ему везло больше: как только Графоман дорывался до микрофона, он не отпускал микрофон вплоть до неизбежного выпроваживания вон. И в том был ещё один знак несправедливости. Правды на земле не было, но на небе она должна была быть. На земле над стихами Правды ржали, на небе их не могли не оценить по праву.
Был краткий период, когда Графомана всё же печатали, хоть одним стишком, но в газетные подборки и в коллективные сборники он попадал. Это было связано с тем, что у Графомана были друзья – Простец и Умник. Простец был в этом смысле бесполезен: он, тоже рождённый в селе, писал не лучше, чем Графоман; но он был светлым человеком, радовался всему на свете, не читал свои стихи тем, кто его не слушал; его все любили и «графоманом» не называли. Умник же всю жизнь учился. Он мог позволить себе учиться – детство его прошло в городской интеллигентной семье, и девяностые годы Умник миновал спокойно для себя, и в личной жизни у него всё шло без драм. Умник писал нормальные стихи, над которыми никто не ржал; в итоге Умника допустили к составлению газетных подборок и коллективных сборников. Умник был незлым человеком, он помогал друзьям – из тысячи стихов Графомана и Простеца он отбирал один не самый страшный стишок, нещадно редактировал его и включал в публикацию. Простец был несказанно рад тому, а Графоман – бесился. В отредактированном виде его стихи теряли Правду.
Однажды в город, где жили друзья, из Москвы приехал Журналист. Он задал друзьям вопрос:
— Что вы делаете в поэзии?
— Я люблю поэзию, и мне нравится писать стихи, – ответил Простец.
— Я пытаюсь лизать зады подонкам и негодяям, ворам и шарлатанам, предателям и гадам, инородцам и извращенцам, но у меня это не получается, потому что я рождён честным. Я хочу уйти из так называемой литературы, чтобы писать стихи для себя и для тех, кто меня понимает. Они есть, но не здесь, – сказал Графоман.
Умник высказался изощрённо:
— Я подношу кирпичи к строящемуся храму Русского Эйдоса.
— Вчера ты хвалил Айзенберга, а позавчера – Рубинштейна. Они-то Русский Эйдос? – засмеялся Графоман, на что Умник ответил так:
— Русский эйдос может принимать разные формы. Тебя я тоже публикую, потому что и ты – часть Русского Эйдоса.
Графомана это злило. Наконец он решил, что надо расстаться с друзьями: в Простеце он увидел Слепца, а в Умнике — Врага. Графоман сказал это друзьям, в результате Простец побил его, а Умник – перестал с ним общаться. Тогда Графоман переехал в другой город и попытался начать литературный путь с чистого листа. В том городе Графомана не напечатали ни разу; и на литературные вечера его тупо не пускали; и знакомых у него не было. Тогда Графоман стал приставать к случайным прохожим со своими стихами. Никто его не слушал. Потом его стали бить. Наконец однажды ночью какие-то гопники забили Графомана насмерть. Так Графоман попал в рай.
Рай есть рай. В раю исполняются все желания, кроме плохих желаний, но рай устроен так, что в нём и пожелать-то плохое невозможно. Поскольку Графоман был поэтом и жил литературой, он попал в литературную область рая, к поэтам. С утра до вечера поэты только и делали, что читали стихи и слушали стихи других поэтов. Графоман встретил в раю друзей – Простеца и Умника (они умерли раньше – своими смертями): Простец остолбеневал от обретённого счастья, а Умник проникался Русским Эйдосом. Графоман поглядел вверх и увидал Творца во всём Блеске и Величии Славы, окружённого Пушкиным, Блоком и другими гениями (их было немало). Но – о, ужас! – ошуюю от Творца стоял Бродский, а одесную – Солженицын. Графоман возмутился, кинулся искать Ангела и нашёл его.
— Здесь несправедливость, — закричал Графоман.
— Дитя, здесь не может быть справедливости, здесь Рай, здесь есть только Милость, — сказал Ангел.
— Там, у Престола – тунеядец и предатель, Бродский и Солженицын! Как же так?
— Они заслужили это, и тому был дан знак ещё на земле. Их Нобелевские премии – разве не знак того, что они были угодны Создателю? Каких знаков ещё надо ждать?
— Но разве не знак — наоборот — муки, непонимание, травля, нищета, насмешки, побои, бесславие?
— Это не знак, но иногда с гениями такое бывает. Не со всеми.
— И разве не Солженицын развалил Советский Союз?
— Поверь мне, дитя, не он. Солженицына читают философы, историки, мудрецы. Он нужен им – в том его Слава. Бродского переписывают в тетрадки девушки, а иногда и юноши. Он нужен им – в том его Слава. А твои стихи кому были нужны? От тебя на земле были одни скандалы, дрязги и беды. Но Творец милостив: ты в Раю, потому что ты видел Правду.
— Я не желаю такого рая, где у Престола – Бродский с Солженицыным!
— Воля твоя, выйди за пределы литературной области, ты попадёшь в обычный, не литературный Рай. Там ты не будешь видеть Бродского и Солженицына.
— А оставшиеся здесь продолжат их видеть?
— Конечно же.
— Но это несправедливый рай!
— В Раю нет справедливости; справедливость – удел смертных. Хоть и не положено, но открою тебе тайну. Чубайс… он жив и проживёт энное количество лет, умрёт своей смертью. Никто его не будет судить – ни там, ни здесь. Те, кто не захотят здесь общаться с Чубайсом, не будут с ним общаться.
— И Чубайс попадёт в ваш рай!!!
— Да. Но наш Рай ему станет не таким уж раем.
— Не желаю быть в одном раю с Бродским, Солженицыным и Чубайсом!
— Твоя воля, дитя. Твои друзья, Простец и Умник, любят тебя. Они будут молиться за тебя и вернут тебя в Рай.
— В рай, где Бродский, Солженицын и Чубайс?! Не желаю их молитв!
— Твоя воля, дитя.
И Графоман тут же провалился в ад. В аду не обязательно кипящие котлы и черти с вилами, ад резонно представлять более современным образом (хотя кое-где там есть и котлы, и вилы, но Графоман попал в тот ад, где нет ни котлов, ни вил). Графоман очнулся и увидел отвратительный пустой мир. Ночью там стали появляться люди, с первого взгляда было видно, что это – подонки. Графоман накинулся на них, и его забили насмерть. На следующий день он снова очнулся – и всё повторилось. И ещё, и ещё, и ещё.
Так и пребывает Графоман в аду (такое бывает не только с отдельными людьми, но иногда с целыми народами и странами). А его друзья, Простец и Умник, остались в раю.
№ 2023 / 12, 01.04.2023, автор: Кирилл АНКУДИНОВ (г. Майкоп)
