Часть 1. Об Иване Грозном, Петре Великом и Екатерине Второй. Почему в акматической фазе народ непобедим.
Акматическая фаза или фаза перегрева характеризуется наивысшим подъемом «пассионарного напряжения». Количество сверхэнергичных людей – пассионариев – достигает пика. Лев Гумилёв не высчитывал процентное соотношение пассионариев в различных фазах этногенеза, да и вряд ли это можно сделать. Но на одной из лекций он заметил, что в Европе, в рыцарской фазе перегрева (XII-XIV вв.) пассионарием был каждый десятый. При оптимальной норме – один-два сверхэнергичных человека на сто.
Главное отличие акматической фазы в том, что этнос (народ) становится практически неодолимым. В это время продолжается экспансия, внешние войны, колонизация земель. Этнос активно размножается и расширяет зону своего влияния. Однако, вместе с тем, в обществе усиливается внутренняя борьба – пассионариев скапливается так много, что они начинают соперничать друг с другом. Это часто выливается в междоусобицы и другие кровавые столкновения. Ведь все хотят быть первыми!
В этой фазе на место «силы долга» (в фазе подъёма) приходит «право силы». Поскольку большая часть задач по созданию и укреплению новой этнической системы уже решена, долг начинает тяготить людей. Растет индивидуализм и появляется новый поведенческий принцип: «Будь самим собой!». «Дружинник хочет быть не только оруженосцем князя, но Петром или Иваном, монах не просто зачитывает тексты Писания, но и комментирует их, купец называет фирму своим именем», – писал Лев Гумилёв.
Подъёмы в этой «верхней» фазе чередуются со спадами – после гибели пассионарных отцов и дедов (спад), подрастают их дети и внуки, в том числе незаконные, которые вновь выводят систему из ослабленного состояния. Так продолжается около трехсот лет. Но… однажды запаса пассионарности оказывается недостаточно, и спад становится обвальным (до среднего уровня). Это уже следующая фаза – надлома. (См. Кривую этногенеза.)
В Европе акматическая фаза приходится на XII – первую пол. XV в. (более 300 лет). Это период Крестовых походов, Столетняя война между Англией и Францией и другие столкновения. Здесь мы наблюдаем междоусобицы, костры первой инквизиции и борьбу между светской и папской властью. Европу в то время распирает от внутренней энергии, её избыток выбрасывается вовне (крестоносцы).
В России акматическая фаза занимает период с XVI по начало XIX века (около 300 лет). Приблизительно от Василия III (умер в 1533 г.) до восстания декабристов в 1825 году. За это время Россия, из «татарского царства» на задворках Европы, превращается в огромную евразийскую империю.
После распада Золотой Орды в 1502 году Россия достигает, наконец, политической и экономической стабильности, становится единой страной. При Иване III территория государства увеличивается в пять раз! (См. на РНЛ ст.«Фаза подъема...».) За первые пятьдесят лет XVI века население Московского царства вырастает в полтора раза (!), достигнув 9 млн. человек.
Пассионарии теперь устремляются не только в Москву (в XVI веке карьеру можно было сделать исключительно на государственной службе), но и на окраины – в основном на юг и в Поволжье. Вплоть до XVIII века, когда Россия начинает выходить к естественным географическим границам, «наиболее активные индивиды пополняют ряды защитников рубежей Отечества». Это, в первую очередь, лихие рубаки – служилые дворяне, затем – казаки.
При Иване IV Грозном (1530 - 1584 гг.) Россия совершает рывок. Территория страны увеличиваются почти в два раза. Начинается присоединение Сибири. Укрепляется центральная власть. В период опричнины происходит первая массовая «чистка» правящей элиты – княжеско-боярской аристократии, которая противится усилению центральной государственной власти. И хотя Гумилёв, сам переживший репрессии, оценивает опричнину Ивана Грозного весьма негативно (относит опричников к антисистеме), очевидно, что это были вовсе не случайные «казни и кары», развязанные полусумасшедшим царём. Это тот редкий случай, когда с учёным можно не согласиться. Хотя, конечно, среди опричников были разные люди.
Ведь сам Гумилёв писал, что «повышенная пассионарность этнической, а тем более суперэтнической системы даёт результат (успех) при 1) наличии одной доминанты-символа, а не нескольких, и 2) при преодолении анархии, неизбежно возникающей из-за эгоизма и неуправляемости множества пассионариев, усмирить или запугать которых очень трудно, подчас легче убить».
Что, добавим, и делал первый русский царь Иван Васильевич Грозный, руководствуясь чисто «акматическим» принципом – лучше перебить, чем не добить. Бабы еще нарожают.
Поэтому, да, рывок, который совершает Россия в XVI веке, был достигнут дорогой ценой. И после сверхнапряжения первого пассионарного максимума следует неизбежный спад – Смута начала XVII века. Вообще, у нас всегда после подобных рывков – спад: так было после Грозного, Петра, Сталина.
Гумилёв справедливо объясняет Смутное время обострением борьбы центра с окраинами. В конечном счёте в этой упорной борьбе побеждает Великороссия. Болотников, возглавивший движение окраин, в том числе пограничных дворян и донцов, был отброшен от Москвы. А казаки, пограбив и побуянив еще несколько лет, вернулись домой. Они потом ещё не раз побунтуют (Разин, Пугачев и пр.), но это будут уже другие бунты (см. 2 часть).
С точки зрения этнологии, писал Гумилёв, Смута «это не случайность, и та кровь, которая пролилась, те пожары, которые жгли нашу землю, были следствиями пассионарной депрессии после перегрева середины XVI в.».
Таким образом, период от Василия III до начала царствования Михаила Романова в 1613 году представляет собой первый максимум пассионарности в акматической фазе – резкий подъём и резкий спад (см. верхний «гребень» Кривой этногенеза).
Таким образом, с точки зрения этногенеза Смута начала XVII века была системным кризисом особого типа. Это был кризис роста – роста пассионарности и, соответственно, роста будущей империи.
Новый подъём обозначился лишь через 10 лет, в 20-х годах XVII века. Гумилёв, в связи с этим, приводит любопытный пример. В царствование Михаила Романова произошло только одно серьёзное выступление крестьян. 20 тысяч человек подошли к Москве и предъявили смешное с современной точки зрения требование. Они требовали от правительства, чтобы их зачислили на военную службу. Крестьяне не хотели копаться в земле – они хотели воевать. Мужики рассуждали так: «Конечно, на войне или на границе могут убить, но зато так жить веселей и можно сделать карьеру». Крестьян, понятное дело, разогнали, однако этот эпизод очень характерен для героической эпохи XVI-XVIII вв.
Учёный не пишет (подробно) о втором максимуме пассионарности, но очевидно, что он выпадает на вторую половину XVII в. и первую четверть XVIII в. (три поколения пассионариев). По той же волнообразной схеме – собирание сил, рывок, откат назад. Пиком стали преобразования Петра I (1695-1725 гг.).
Здесь сразу надо оговориться, что военная и другие вытекающие из неё реформы, давно назрели и были необходимы России. В этом смысле Пётр шел в ногу с историей и в результате действительно вывел Россию на качественно новый геополитический уровень. Здесь вопросов нет. Вопрос заключается в цене «реформы». А она оказалось чрезвычайно высока! Гораздо выше, чем у Ивана Грозного, не говоря уже о Сталине. И не столько для современников, которые поволновались и успокоились (ну да, «реформа пронеслась над народом, как тяжелый ураган», – и не такое бывало), сколько для потомков, которые получили на свою голову очень большие неприятности… через двести лет. (См. на РНЛ цикл статей «О роли народа в истории», ч. 1, 2.)
Гумилев подчеркивал, что реформа Петра не была неожиданностью, она явилась продолжением политики западничества, начавшейся ещё при Алексее Михайловиче. Именно тогда в придворную моду входят польские и немецкие кафтаны, а вместе с ними – польский и латинский язык. В Москве заводятся полки иноземного строя, прибывают иностранные специалисты. В них, действительно, есть потребность – нужны офицеры, инженеры, медики и пр.
Однако, при этом отношение русских к европейцам остаётся недоверчивым. Указ Алексея Михайловича от мая 1661 г. гласит: «Учали на Москву приходить разные еретики, немцы и просить Царские службы и мы собрали… думу и положили думными людьми: их, сукиных детей, немцев на воеводство не посылать и к воеводствам не определять, а быть им, сукиным детям, немцам, только в Москве… и в службу нашу Царскую вступать по нужде, в ратную».
Однако, уже в 1670 году мы видим «немецких» офицеров и моряков в Астрахани, где во время восстания Разина их убивают первыми.
При Петре I, как известно, положение меняется. Иностранцев принимают с распростёртыми объятьями, и не только на военную службу. Ну, а после того, как Пётр «прорубает окно в Европу», позаимствовав у европейцев скопом и то, что надо и что не надо, правящий класс общества – дворянство – начинает стремительно отрываться от своей национальной почвы и европеизироваться. «Низкопоклонство перед Западом» уходит корнями в те времена.
Выделим главное. Самым неприятным следствием петровских реформ стала утрата этнической системой цельности и единства. Западное идейное влияние, от которого Русь стойко защищалась несколько столетий, особенно успешно при Иване Грозном, в XVIII веке разрушило внутреннюю гармонию старой Московской Руси. Трещина, появившаяся в русском этносе в XVII веке (церковный раскол), после Петра превращается в разрыв.
Именно с этого момента антипатриотическая, прозападная партия в русском правящем слое начинает набирать силу. В Феврале 1917 года эта партия «фармазонов» свергнет царя…
С точки зрения этнологии главное «достижение» Петра заключается в том, что он, прорубив «окно в Европу», радикально расширил зону контакта с враждебным (некомплиментарным) Европейским суперэтносом. Этот контакт осуществлялся по двум направлениям: 1) через проникновение в Россию чужих людей – носителей несовместимых культурных кодов (на генном уровне) и 2) проникновение чужих идей – идеологий и религиозных взглядов. Что в результате и привело к появлению многоголовой этнической химеры, из которой в XIX веке вылупилась мощная либеральная антисистема.
Гумилёв писал: «Петровские реформы оказались глубже, чем все предыдущие, по своему влиянию на стереотипы поведения, ибо в начале XVIII столетия уровень пассионарности российского суперэтноса был уже ниже, чем в XVI – XVII вв.».
Важно отметить, что вслед за изменением «стереотипов» происходит и изменение сознания. Именно тогда, в XVIII веке, появляется совершенно безумная идея, что «Россия – часть Европы».
С обывательской точки зрения возникновение петровской мечты о превращении России в цивилизованную «европейскую» державу вполне естественно. Спокойная, комфортная и сытая жизнь в Западной Европе, находящейся уже в инерционной фазе этногенеза, показалась молодому и впечатлительному Петру почти сказкой. «Стремление Петра в России конца XVII – начала XVIII в. подражать голландцам напоминает поступок пятилетней девочки, надевающей мамину шляпку и красящей губы, чтобы быть похожей на свою любимую маму. Но как шляпка и помада не делают ребенка взрослой женщиной, так и заимствование европейских нравов не могло сменить фазу русского этногенеза», – писал Гумилёв.
Неслучайно про Петра в народе была сложена легенда, что он царь не настоящий, а «подмененный». Немчонка в люльку подбросили, а настоящего удавили! Или второй вариант – в Голландии Петра подменили на двойника. Ибо не посмел бы настоящий царь так издеваться над Церковью и русской стариной.
Другая легенда гласила, что Пётр был рождён молодой царицей Натальей Кирилловной не от пожилого Алексея Михайловича, а от заезжего немца. Ведь действительно, всё сходится: с детства царевич бегал в Немецкую слободу, будто там медом намазано, первая любовь – немка Анна Монс, лучший друг – швейцарец Лефорт, русскую жену прогнал, женился то ли на немке, то ли на чухонке из Прибалтики. Сына, который за старину стоял, уморил. Браки с иноверцами разрешил!..
Староверы так были поражены нерусским, неправославным поведением царя, что объявили Петра антихристом: «Недаром он головой запрометывает и ногой запинается», это его нечистый ломает! У Петра случались нервные судороги.
Большой резонанс в русском обществе вызвали так называемые «всешутейшие и всепьянейшие соборы». Например, на одном из таких кощунственных «соборов», при «освящении» дворца Лефорта, шут, переодетый священником, кадил табачным дымом, а вместо креста использовались две скрещенные курительные трубки (!).
Таким образом, издержки петровской модернизации (которая, в целом, повторим, состоялась) были большие. Одна из них – это распространение немецкого вируса протестантизма – чуждой православному духу идеологии, основанной на буржуазном индивидуализме, рационализме и поверхностной религиозности (Синод, ущемление монашества и пр.).
После смерти Петра в 1725 году закономерно наступила депрессия. Надо было отдохнуть и прийти в себя. В себя приходили довольно долго – лет двадцать…. При Анне Иоанновне откатились назад («бироновщина»). При Елизавете Петровне (1741-1761 гг.) начали собираться с силами. При Екатерине II опять побежали вперёд.
И здесь надо подчеркнуть, что Екатерина II получила звание «Великой» не потому, что действительно была великой императрицей, а потому, что просто «попала» в эпоху подъёма – последний, третий максимум пассионарности. В такие периоды достаточно не мешать истории двигаться туда, куда она движется. То есть иметь здравый смысл и определённую гибкость. Что у неё, безусловно, было. А уж пассионарное окружение сделает своё дело.
Вторая половина XVIII в. – это время великих деяний Потёмкина, Румянцева, Суворова, Ушакова и многих других русских пассионариев – завоевателей и строителей империи. Это славный период присоединения огромных территорий на юге России (Новороссия) и возращение исконных западнорусских земель Украины и Белоруссии.
Однако надо отметить, что Екатерина, не пойдя прямо против хода русской истории (как это пытался сделать ее неразумный муж Петр III), всё-таки, как могла, русскую историю «подкорректировала», подтолкнув начавшуюся с Петра европеизацию. (См. на РНЛ ст. «О постороннем этническом вмешательстве в ход истории на примерах Петра I и Екатерины II».)
Те же самые мотивы мы наблюдаем и в экономике. Рождённая и воспитанная в лютеранско-буржуазной среде, Екатерина попыталась насадить капитализм в стране, к капитализму совершенно не готовой. В результате «экономический подъём» обошёлся России потерей финансовой самостоятельности (кредиты из Европы!), разбалансировкой бюджета и обесцениванием рубля… Да-да, всё «это» начиналось тогда! В конце XIX века была лишь поставлена точка в виде учреждения «Центробанка» (1860) и «золотого рубля» от Ротшильдов (1897).
Остаётся добавить, что огромные деньги были потрачены Екатериной на «женские удовольствия» (привычные в развращенной Европе), то есть на многочисленных фаворитов и случайных любовников императрицы. Вот тут-то матушка Екатерина перещеголяла всех!
А ещё Екатерина II, боясь очередного дворцового переворота, очень сильно разбаловала дворянство, особенно его высший слой – аристократию. Она не только подтвердила указ Петра III, разрешавшего дворянам не служить, но пошла дальше, дав дворянству такие привилегии, которые расширили его права до абсурдных пределов.
Всё это сильно ослабило институт царской власти. Так ослабило, что её сын Павел I, пытаясь привести обнаглевшее дворянство к дисциплине (по-немецки!), получил в ответ заговор и был убит.
Такие последствия даёт постороннее этническое вмешательство в естественный ход этногенеза. Повторим, не политическое, не военное и даже не культурное, а именно этническое вмешательство, когда в естественный ход вещей вторгается чужая ментальность! На что, увы, до Гумилёва историки почти не обращали внимание. В результате по России был нанесён двойной удар: первый по Церкви – духовной основе; второй по мозгам дворянства – основе государства. Через сто лет, когда пассионарность резко снизилась и наступил надлом, всё это, повторим, вылезло боком.
Итак, третий максимум пассионарности в акматической фазе приходится у нас на вторую половину XVIII – начало XIX века, от Елизаветы Петровны до Николая I (еще три поколения пассионариев). Последний мощный всплеск пассионарности мы наблюдаем во время Отечественной войны 1812 года.
Лучшая в мире армия Наполеона превосходила русскую армию более чем в два раза, но была разбита. Французы, придя в Россию, сначала удивились, а потом растерялись: почему русские воюют не по правилам? В Европе, которая находилась в рациональной фазе инерции, уже давно воевали по правилам: воюют только армии, население сидит по домам и ждёт, кто победит. А в России простые мужики вдруг взялись за топоры и стали бить захватчиков. Кроме того, многие крестьяне устремились в ополчение и ещё обижались, что берут не всех…
При отступлении русские применили незнакомую европейцам тактику выжженной земли – жгли и уничтожали всё, что необходимо было наполеоновской армии: хлеб, скот, фураж, свои жилища. Занятая Наполеоном Москва была подожжена по приказу русского командования… Такого «варварства» Европа простить не могла. Поэтому «цивилизованно» грабила, оскверняла святыни и гадила в храмах… А чего еще ожидать от вечных врагов-европейцев? – другой тип цивилизации, другая фаза этногенеза. Чужие есть чужие!
(окончание следует)
Евгений Альбертович Евтушенко, историк, Красноярск
