Неудача - неотвязная спутница наша на жизненном пути. Нечто вроде вороны - летит и летит, и даже когда не клюет - все равно каркает. Сравнение, впрочем, несовершенно. Ворона - она снаружи, а неудача - это то, что внутри нас самих коренится, причина чему - мы. (Прежде чем продолжать, подчеркну для ясности, что под неудачей я именно это подразумеваю, а не какое-то внешнее несчастье.)
Неудача неудаче рознь. Бывает неудача в творчестве. Бывает - в карьере. И в личной жизни бывает. И в воспитании детей, это одна из самых тяжелых неудач,- вышло из возлюбленного чада совсем не то, что нужно, и ничего, судя по всему, уже не поделаешь.
Одна неудача преходяща, переживаема, а другую человек не может избыть до конца дней своих - так и живет, расплачиваясь.
Последствия одной неудачи несравнимы с последствиями другой: у кого-то пирог пригорел, а у кого-то пациент на операционном столе умер.
Неудачи в зрелости для нас куда серьезней, чем в молодости. Не зря же говорят: молодость - это учеба, зрелость - экзамен, а старость - оценка. Каждая из неудач зрелого возраста говорит о каком-то не выученном в свое время уроке. И о непоправимо упущенном времени. Но, с другой стороны, в зрелости мы закаленней, мудрее, а юность самоуверенна, к неудачам не готова и впечатлительна притом. Я встречала людей, надломившихся от неудач в молодые годы, да так и не сумевших впоследствии «срастись».
Но в любом случае, в любом возрасте неудача - это стресс и в какой-то степени над нами суд. И наша нервная система реагирует на это обстоятельство - очень чутко, а подчас и совершенно неадекватно. Я знаю одну домохозяйку, которая впадает в глубокое отчаяние, если у нее пригорел, как было уже сказано, пирог или убежало молоко: «Да что ж я такая косорукая-то?! Да что ж я за хозяйка?.. Все люди как люди, а я... Да мне уже просто жить на свете стыдно!».
В норме мы, конечно, стараемся в такие состояния не впадать, каким-то образом себя защищать и успокаивать. В ход идут стандартные рассудочные доводы типа: «Ну что теперь попусту себя изводить, не исправишь ведь уже ничего». Но помогают эти доводы плохо. Как все чисто рассудочное. Без рассудка человек не может жить, но одним рассудком он не может жить тоже.
Очень многое, конечно, зависит от реакции наших ближних. Хорошо, если они способны философски отнестись к дыму от пригоревшего молока и гуманно - к нашему «проколу» на работе. Если же они щадить нас не склонны и о собственных своих неудачах в раздраженном состоянии не помнят - тогда нам солоно.
И все-таки они очень неоднородны - наши страдания от неудач. Неоднородны, противоречивы и спутаны, как все наши земные переживания, поскольку пребываем мы с вами в состоянии греховном, непросветленном, и дай нам Бог хоть что-то этому обстоятельству противопоставить.
Муки совести надлежит отличать от мук самооценки. В переживании человеком неудачи может присутствовать как боль гордости, так и боль ответственности.
С болью гордости проще; именно проще, подчеркну, а не легче. Мы как-никак православные: что-то слышим в храме, что-то читаем и в большинстве своем хотя и теоретически, но усваиваем все же, что гордость - это грех. Понимаем, что именно она заставляет нас видеть главный и единственный показатель того, что жизнь проходит не напрасно, во внешнем успехе. Именно она формирует в нас пресловутый комплекс неполноценности - собственную своего рода тень или изнанку, а неудача обостряет этот комплекс. Именно гордость заставляет нас желать восхищения окружающих и трагически воспринимать тот факт, что восхищения мы заслуживаем, мягко говоря, не всегда. Исходя из этого неудача, точнее ее болевой след,- хороший повод осознать свою гордость и хотя бы отчасти раскаяться в ней.
Мы уже начинаем понимать, что неудача - это в определенном смысле наше счастье, однако - есть еще боль ответственности, а с нею сложнее. Мы осознаем, что не соответствовали своему положению, не оправдали доверия; вместо блага, которое должны были принести людям, принесли им вред, ущерб, страдание. Как нам теперь с этим жить, чем успокоиться?
Я попросила игумена Пахомия (Брускова), настоятеля Свято-Троицкого собора в Саратове, помочь найти ответ на этот вопрос. И, готовясь к встрече с отцом Пахомием, извлекла из своей памяти два неординарных жизненных примера.
В прошлой своей (светской то есть) журналистской жизни я работала главным образом как судебный репортер и хорошо знала одного судью - уже покойного, к несчастью, рано ушедшего. Это был профессионал высокого класса, человек порядочный и неподкупный. Устаревшее, как кажется многим, понятие «репутация» на пороге его кабинета вновь обретало актуальность, и это чувствовали все, кто входил или пытался войти. И лишь немногим было известно: на заре своей профессиональной карьеры он осудил на смерть безвинного человека. Это произошло за двадцать лет до нашего с судьей знакомства, но я хорошо знала то давнее злополучное дело: у меня была возможность его изучить. Оно оказалось крайне сложным с точки зрения доказательств: ошибиться было, впрямь, немудрено.
Когда выяснилось, что произошла ошибка, вероятность того, что молодого судью оставят в судейском кресле, устремилась к нулю. Его оставили при должности только потому, скорее всего, что приговоренного не успели расстрелять,- впоследствии он был реабилитирован и вернулся в родное село.
Я не спрашивала судью, как он пережил эту историю. Наблюдая происходящее в нашей судебной системе, я была очень рада тому, что его тогда не уволили и что он сам нашел в себе силы и продолжал работать, что все эти годы у нас было одним настоящим судьей больше.
Второй пример известен мне из воспоминаний великого хирурга Николая Амосова. Во время войны он служил в прифронтовом госпитале: оперировал сутками, в каких условиях - нетрудно догадаться... И ввел раненому новокаин, не зная, что у него природная непереносимость этого препарата. Солдат умер. Молодой хирург счел себя убийцей. Схватил несколько ампул того же новокаина и шприц, спрятался от всех - и попытался привести в исполнение свой «самоприговор». Коллеги не дали - нашли и спасли. Не только его жизнь спасли они в тот момент, но и тысячи других жизней. Жизней его будущих пациентов и пациентов его будущих учеников.
Я рассказала отцу Пахомию обе истории. И вот что услышала от него:
- Когда человек раздавлен грузом ответственности, когда из-за его ошибки
случилась беда - ему действительно очень тяжело. Что можно посоветовать человеку
в такой момент? Только одно: встань и иди дальше. У тебя нет выбора, это твой
долг - возьми себя в руки и исполняй его. Из-за ошибки полевого хирурга умер
солдат? Но если этот хирург будет сидеть и переживать, у него еще десять солдат
умрут на столе, а если он пытается покончить с собой - это в военных условиях
можно приравнять к дезертирству. Чем человек совестливей, тем он ответственней -
и тем ему тяжелее; но, кем бы этот человек ни был - военным, журналистом,
врачом, судьей, священником,- восставит его только работа.
У священников ведь тоже бывают неудачи. И они тоже тяжело переживаются. Бывает так, что пастырь призывает свою паству не унывать,- чувствуя, что сам пребывает в унынии. Призывает прощать,- чувствуя, что сам кому-то простить не в силах. Что это - фальшь, лицемерие? Нет, это его долг, это то, чего от него ждут люди. Он не может этих людей подвести. Он должен людям это сказать. И самого себя привести в соответствие своим словам. Не надо трястись над самим собой и говорить «Я не могу». Кто тебя, собственно, спрашивает, можешь ты или не можешь? Тебе заповедано другое: исполняй долг перед Богом и людьми.
Итак, чтобы пережить неудачу, нужно работать как можно лучше. А для того, чтоб работать лучше, уныние, отчаяние, жалость к себе и прочее самоистязание волей-неволей приходится выключать - просто как выключают утюг. Значит, неудача - хороший стимул для повышения собственной эффективности и разрешения проблем, этому препятствующих.
Неудачу, последствия которой тяжелы, не назовешь счастьем, конечно, даже и учитывая все вышеизложенное,- но она, как минимум, не только несчастье.
Опубликовано на сайте Православие и современность
http://www.eparhia-saratov.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=11061&Itemid=4
_1.jpg)