«Песнь судьбы»: Николай Гумилев в преддверии Первой мировой войны

Да, он воин

И поэт.

Н. Гумилев. Сон.

 

Почему поэт стал воином?

Глеб Струве писал о годах, предшествовавших первой мировой войне: «Гумилёв жил интенсивной жизнью: «Аполлон», Цех Поэтов, «Гиперборей», литературные встречи на башне у Вячеслава Иванова, ночные сборища в «Бродячей Собаке», поездка в Италию в 1912 году, плодом которой явился ряд стихотворений, первоначально напечатанных в «Русской Мысли» П. Б. Струве и в других журналах, а потом вошедших большей частью в книгу «Колчан»; и новое путешествие в 1913 году в Африку, на этот раз обставленное как научная экспедиция, с поручением от Академии Наук. Об этом путешествии Гумилёв писал в напечатанных впервые в «Аполлоне» «Пятистопных ямбах»:

 

Но проходили месяцы, обратно
Я плыл и увозил клыки слонов,
Картины абиссинских мастеров,
Меха пантер – мне нравились их пятна –

И то, что прежде было непонятно,
Презренье к миру и усталость снов[1].

 

Еще в 1907 году Гумилев получил освобождение от воинской повинности по болезни глаз (астигматизма), и вдруг неожиданное для его окружения решение. В 1912 году вышел его сборник стихов «Чужое небо», где он в «Сонете» написал:

 

Мне скучно все, и люди, и рассказы,

Мне снятся королевские алмазы

И весь в крови широкий ятаган.

 

Поэт много думает о своем жизнестроительстве, о своей воле и судьбе, о своем слове в собственной судьбе. И хотя «создав, навсегда уступил меня року создатель», – думает Гумилев, у него остается своя воля:

 

И если я волей себе покоряю людей,

И если слетает ко мне по ночам вдохновенье,

И если я ведаю тайны – поэт, чародей,

Властитель Вселенной – тем будет страшнее паденье, –

 

предрекает сам себе поэт. Но с упорством пробивает себе дорогу на фронт.

Он добился принятия в армию добровольцем, как говорили в те времена, «охотником». Охота идти на фронт была столь сильна, что ему удалось добиться нового переосвидетельствования, и вот 30 июля 1914 года получено медицинское свидетельство за № 91: «Сим удостоверяю, что сын статского советника Николай Степанович Гумилев, 28 лет от роду, по исследовании его здоровья оказался не имеющим физических недостатков, препятствующих ему поступить на действительную военную службу, за исключением близорукости правого глаза и некоторого косоглазия, причем, по словам господина Гумилева, он прекрасный стрелок». Свидетельство подписано Статским советником, доктором медицины Воскресенским.[2] Разрешение стрелять с левого плеча, целясь левым глазом, получено.

И вновь размышления о судьбе и предначертании:

 

Наше бремя – тяжелое бремя:

Труд зловещий дала нам судьба,

Чтоб прославить на краткое время,

Нет, не нас, только наши гроба.

Поэт отказывается «высыхать в глубине кабинета перед пыльными грудами книг», он ищет действия, потому что:

 

…Быть может, подумают внуки

Как орлята, тоскуя в гнезде:

«Где теперь эти крепкие руки,

Эти души горящие – где?»

 

Его увлекают люди, которым удается свершить «все, что свершить возможно человеку». И хотя над своим жилищем он «повесил вывеску поэта», все же:

 

… Муза, нам с тобою мало,

Хоть нежны мы, быть всегда вдвоем!»

 

От решения, или лучше сказать, выбора – отправиться на фронт – не могли отговорить ни жена Анна Ахматова, ни мать, не мог сдержать двухлетний сын Лев (родился 18 сентября 1912 года). Как вспоминала Ахматова, мать Гумилева Анна Ивановна говорила, что больше детей она любит внука Льва, будущего гениального мыслителя, который в основном и был воспитан бабушкой. Что касается двух творческих людей, больших поэтов Ахматовой и Гумилева, по воспоминанию В.С. Срезневской, «их отношения скорее были тайным единоборством – с ее стороны для самоутверждения как свободной женщины, с его стороны – желанием не поддаться никаким колдовским чарам и остаться самим собой, независимым и властным… увы без власти над этой вечно ускользающей от него многообразной и не подчиняющейся никому женщиной».[3] Он посвятил ей три новеллы «Радости земной любви», вторую часть сборника стихов «Чужое небо» и ряд других стихов, много лет добивался ее согласия выйти за него замуж, пытался топиться в Нормандии после отказа в 1907 году, но «вместо трагического происшествия случилось трагикомическое. На пустынном берегу был арестован провинциальным блюстителем порядка как бродяга»[4]. Вторая попытка самоубийства была в Париже. Он отравился, но, без сознания найденный в Булонском лесу, получил «великодушную телеграмму» от Ахматовой, которая узнала об этом от своего брата.

Прежде чем стать воином, он стал путешественником. Это было осуществление давней мечты, результат его целеустремленности, и все же его осуществленная мечта побывать в Африке рождала новую мечту – вернуться туда еще раз. Она не покидала его в течение всех четырех лет первой мировой войны, потому что жить для него значило – «мужественно преодолевать опасности» (В. Лукницкая). Гумилев, по выражению Срезневской, – «поэт раздумий и предчувствий», поэтому мне думается, он знал, что не умрет, когда говорил Срезневской: «Вы можете потребовать, чтобы я покончил с собой», не боясь насмешек, потому что « был недоступен насмешке, умел сохранить торжественный вид, когда над ним смеялись».[5] А Анна Андреевна, прослушав в записи рассказ Срезневской, говорила: «Он совсем не такой был. Это был период эстетства. Он был совсем простой человек потом». Когда же потом? После войны или уже во время войны.

Есть еще одна причина принять решение – уйти на фронт. Цех поэтов к весне 1914 года распался, заседания его потеряли значение. Значительно позже в «Сентиментальном путешествии» (1920) он напишет:

 

Петербургская злая ночь…

Я один, и перо в руке,

И никто не может помочь

Безысходной моей тоске..

 

Гумилев уезжает в начале июня в Либаву к Татиане Адамович, с которой познакомился в январе 1914 года и увлекся ею. Ей он посвятил сборник «Колчан». По словам Мочаловой об Адамович Гумилев говорил: «Очаровательная… Книги она не читает, но бежит, бежит убрать в свой шкаф. Инстинкт зверька…».[6] Лукницкий же в своем дневнике писал: «Женскому сердцу мало говорят слова… Тот, кого любит женщина, всегда герой, и, увы, всегда немного кукольный герой, – насмешливо говорил Гумилев, – но как приятно чувствовать себя этим героем». Быть может, слова Байрона о женщинах: «Невозможно жить ни с ними, ни без них» – веселили его особенно в ту зиму»[7]. В том же дневнике Лукницкого далее следует пересказ со слов Анны Ахматовой, что, будучи с Адамович, Гумилев прибегал к курению опиума: «Таня Адамович нюхала эфир, и «Путешествие в страну Эфира» относится к Тане Адамович.

А.А. задумчиво стала пояснять: «Жизнь была настолько тяжела, что Николаю Степановичу так трудно было, что вполне понятно его желание забыться»[8].

Еще в 1908 году в стихотворении «Выбор» он написал:

 

Но молчи: несравненное право –

Самому выбирать свою смерть.

 

Размышления о смерти и пророчество ее часто встречаются в стихах Гумилева. «Лишь насмешника в красном и дырявом плаще ты найдешь… и ты будешь убит». «Мы дрались там… Ах, да! Я был убит!»

О материальных лишениях говорит письмо Анны Ахматовой от 17 июля 1914 года из Слепнево:

«Милый Коля, мама переслала мне сюда твое письмо. Сегодня уже неделя, как я в Слепневе. Становится скучно, погода испортилась, и я предчувствую раннюю осень. Целые дни лежу у себя на диване, изредка читаю, но чаще пишу стихи. Посылаю тебе одно сегодня, оно, кажется, имеет право существовать. Думаю, что нам будет очень трудно с деньгами осенью. У меня ничего нет, у тебя, наверно, тоже. С "Аполлона" получишь пустяки. А нам уже в августе будут нужны несколько сот рублей. Хорошо, если с "Четок" что-нибудь получим. Меня это все очень тревожит. Пожалуйста, не забудь, что заложены вещи. Если возможно, выкупи их и дай кому-нибудь спрятать.

Будет ли Чуковский читать свою статью об акмеизме как лекцию? Ведь он и это может. С добрым чувством жду июльскую "Русскую мысль". Вероятнее всего там свершит надо мною страшную казнь Valere. Но думаю о горчайшем, уже перенесенном, и смиряюсь.

Пиши, Коля, и стихи присылай. Будь здоров, милый!

Целую. Твоя Анна. Левушка здоров и все умеет говорить».

И поэтому нужно согласиться с Вяч. Ивановым, считавшим: «Ему, как и многим его современникам из числа самых заметных, заманчивым представлялось прежде всего исполнение жизненного долга, осуществление дела. Поэтому для него таким выходом из тяжелейшей жизненной ситуации оказалась война и участие в ней. Как представляется, именно военный опыт у Гумилева (как на Кавказе у Лермонтова) оказался решающим в его становлении»[9].

 

«Зов боевой трубы»

 

...В немолчном зове боевой трубы

Я вдруг услышал песнь моей судьбы.

Н. Гумилев

 

 

Объявление войны России Германией и «Высочайший указ о мобилизации» застали Н. Гумилева в Петербурге на Васильевском острове, где он остановился у своего друга В.К. Шилейко (5 линия,10). На этом доме теперь висит мемориальная доска в память о Гумилеве. Выстрел Гавриила Принципа положил начало мировому пожару войны, с которого началась трагическая эпоха для России.

Вместе с Семеном Городецким Николай Гумилев присутствовал при разгроме германского посольства и манифестации, приветствовавшей сербов. Гумилев потом напишет: «манифестировали с Городецким».

Тогда поэт принял решение идти на фронт:

 

...В немолчном зове боевой трубы

Я вдруг услышал песнь моей судьбы.

 

Н.Гумилев и С. Городецкий

 

23 июля Гумилев отправился в Слепнево проститься с семьей; через день возвращается в Петербург вместе с Анной Андреевной Ахматовой.

 

Н.Гумилев и А.Ахматова с сыном Львом

 

В тревожном июле Анна Ахматова написала:

 

Пахнет гарью…

Приходил одноногий прохожий

И один на дворе говорил:

«Сроки страшные близятся. Скоро

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменья небесных светил».

Только нашей земли не разделит

На потеху себе супостат.

Богородица белый расстелет

Над скорбями великими плат.

 

31 июля Гумилевым получено свидетельство из полиции: «Образа жизни и нравственных качеств был хороших, под судом и следствием не состоял и ни в чем предосудительном замечен не был».

5 августа 1914 года Гумилев уже в военной форме. Он получил разрешение стрелять с левого плеча. Это разрешение получить было нелегко, но Гумилев добился своего, и был принят вольноопределяющимся. В этот день их с Анной Ахматовой на Царскосельском вокзале встретил Александр Блок.

Анна Андреевна о первых днях войны вспоминала: "И вот мы втроем (Блок, Гумилев и я) обедаем (5 августа 1914 г.) на Царскосельском вокзале. Блок в это время ходит по семьям мобилизованных для оказания им помощи. Когда мы остались вдвоем, Коля сказал: "Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьев".

Гумилев имел право - самому выбрать род войск. Он предпочел кавалерию, потому что с раннего возраста полюбил верховую езду. В сборнике «Костер» (1918), в стихотворении «Осень», он вспоминает детство в Кронштадте, убежавшую лошадь «чистой арабской крови»:

 

Догоняю бежавшую лошадь

Мимо стекол оранжереи,

решетки старого парка

и лебединого пруда.

 

Вместе с лесными прогулками за грибами и ягодами в имении Березки Рязанской губернии дети Степана Яковлевича Гумилева (1836-1910) и Анны Ивановны (1854-1941) сочетали купание в речке, езду на велосипедах и верховую езду. Родители не боялись разрешать 14-летнему мальчику Николаю кататься на оседланной и неоседланной лошади, и тот воображал себя ковбоем, скачущим по прериям, вызывая восторг товарищей своей смелостью. Как пишет Лукницкая, «там, как всегда, читал, совершенствовался в верховой езде и сочинял стихи о Грузии и любви».[10]

И в стихах он писал о себе:

 

Люблю на необъезженном коне

Нестись по лугу, пахнущем туманом («Душа и тело»).

 

Гумилев был назначен в сводный кавалерийский полк, расквартированный в Новгороде. В начале сентября 1914 года он находится в Кречевицких казармах под Новгородом, где в письме к Анне Ахматовой мечтает о встрече Нового года в Петербурге, в «Бродячей Собаке», рассказывает о своем расторопном вестовом, об учениях, занимавших два часа в день, об упражнении с пикой на коне (ему достался высокий вороной конь по кличке Чернозем), о бесконечном чаепитии с самоваром, игре в шахматы почти двадцать четыре часа в сутки и о своем желании писать, не имея возможности его осуществить, о всеобщей мечте в полку о походе, «как о Царствии Небесном».

Проходя учебный курс военной службы, в ожидании боевых походов, за отдельную плату, он частным образом обучился и владению шашкой. И Гумилев стал лихим наездником, охотно делившимся своими знаниями и умениями с однополчанами. Согласно воспоминанию Мочаловой, за отдельную плату в ожидании похода брал к тому же уроки фехтования.

Служивший с ним ротмистр Ю.В. Янишевский рассказывал: «С удовольствием сообщу... все, что запомнилось мне о совместной моей службе с Н. С. Гумилевым в полку улан Ее Величества. Оба мы одновременно приехали в Кречевицы (Новгородской губернии) и были зачислены в маршевой эскадрон. Там вся восьмидневная подготовка состояла лишь в стрельбе, отдании чести и езде. На последней больше 60% провалилось и было отправлено в пехоту, а на стрельбе и Гумилев, и я одинаково были на первом месте.

Гумилев был на редкость спокойного характера, почти флегматик, спокойно храбрый и в боях заработал два креста. Был он очень хороший рассказчик, и слушать его, много повидавшего в своих путешествиях, было очень интересно. И особенно мне – у нас обоих была любовь к природе и скитаниям. И это нас быстро сдружило. Когда я ему рассказал о бродяжничествах на лодке, пешком и на велосипеде, он сказал: "Такой человек мне нужен, когда кончится война, едем на два года на Мадагаскар..." Увы! Все это оказалось лишь мечтами».[11]