Экранизация вещь условная: не поддаётся оной язык, не передать его специфику, особенно – если речь о грандиозном варианте языка – каков он у Гоголя; тем не менее пятисерийник М. Швейцера «Мёртвые души» - редкая удача, а Чичиков в исполнение А. Калягина – подлинный перл.
Тут ощущение полного попадания в роль: так, будто и писался знаменитый персонаж под калягинскую игру: с блеском, тонкостью, приятной округлостью манер и речи: со всем ворохом пёстрых качеств, представляющих Чичикова таким, будто давно живёт среди нас…
А уж как актуальна афера, затеянная им, в нашенские времена!
Калягин у большинства телезрителей будет ассоциироваться с тётушкой, врывающейся в мир ладного особнячка, чтобы закипел фейерверк бурлеска.
И это действительно перл актёра: сколько шуток ушло в народ!
Как неповторимо-хорош великолепный, нагловатый пройдоха, вынужденно переодевшийся в женское платье…
В равной мере – Калягин блестящ и в главных ролях, и в эпизоде: вот Ванюкин из «Свой среди чужих, чужой среди своих» - вот желеобразное, отвратительное существо: дрожащее, представленное так органично, будто нет экрана.
Конечно, А. Калягин – прежде всего театр: и свой, созданный им – и серия театральных работ, галерея превосходно сделанных персонажей в других.
Он играл на Таганке, в театре им. Ермоловой, во МХАТе; он блистал в образе Галилея: словно противоположном тому, что создал Высоцкий; он выходил в роли Поприщина: и было нечто зловеще-провидческое в его исполнение.
Его Ленин был вылеплен мощно и округло; и – с противоположной стороны, сколь комично-нелеп и разоблачительно-правдив был Оргон из вечного, не ветшающего «Тартюфа»…
Классика, - репертуар, предлагаемый её, - столь естественно отражалась в монументальных зеркалах великого дара Калягина!
Его поведение – по нынешним меркам – уникально: никаких скандалов, никакой желтизны, мишуры, пустого мелькания: только дело, только работа.
И путь его, сияющий многими свершениями, представляется таким же – путь воплощения дара, чистоты, гармонии…
1.