Как на духу

4. Из «Записей на бегу»

 

   АРМЕЙСКИЕ СТИХИ

 

   ОНИ У МЕНЯ почти  не сохранились. Но, дивное дело, сохранились у брата листочки, которые я посылал ему из армии в армию.

    

             Батарея шумная разбежалась спать,

             Я сижу и думаю, что бы вам послать?

             Ну, стихи солдатские вам читать с зевотою,

             А старьё гражданское помню с неохотою.

             И в полночной тишине мучает изжога,

             Засыпаю. Снится мне, что кричат: «Тревога!»

 

   И прочёл сохранённое, и вдруг ощутил, что многие живут в памяти. Надо их оттудова извлечь. Первые армейские, когда ещё живой ракеты не видел, были бравыми:

           Меня «тревога» срывала в любую погоду с постели                            

           Сирены ночь воем рвали, чехлы с установок летели.

           Звёзды мигали спросонок, луна на ветвях качалась,

           А где-то спали девчонки, со мною во сне встречались.

  Лихо. Всё врал: «тревога» не срывала и так далее. Да и какие девчонки. Уходил в армию, поссорясь с одной и отринутый другой. Потом были стихи покрепче.

          Тополя хрупкий скелет у неба тепла молили,

          Старшему двадцать лет. Взвод в караул уходил.

          Штыков деловитый щёлк, на плечи ломкий ремень.

          Обмороженных неба щёк  достиг уходящий день.

 Или:

           Эх, жись, хоть плачь, хоть матерись:

           Три года я герой.

            Раз мы сильны – молчит война,

            Раз мы не спим, живёт страна.

            А я не сплю с женой.

 Это я для одного «женатика» написал.

Или:

             Ты мне сказал: «Послушай, Крупин, - и сплюнул окурок в окно,

            - Дай мне свой боевой карабин, хочу застрелиться давно. 

   Дальше шли мои зарифмованные уговоры отказаться от суицида, а завершалось:

              - Мысли твои, чувства твои, как и мои рассказики –

               Это в клетке казармы поют соловьи,

               Это буря в ребячьем тазике.

    И ему же:

                Как разобраться в жизни хорошенько?

                Ух, как она прибрАла нас к рукам.

                И нам с тобой, сержант Елеференко,

                Служить ещё как медным котелкам.

    По «заявкам трудящихся» сочинял частенько. Одно моё «творение» очень было популярным:

                Упрёки начальства, заборы, мелочью стали ныне:

                Сердце робость поборет, сердце в разлуке стынет.

                Смирительную рубашку на гордость не примет сердце.

                Я горд, от тебя,  Любашка, мне уже некуда деться.

   Это извлечение из середины стиха. А сочинилось оно «из жизни». Рядом с нашей сержантской школой в  подмосковном Томилино (потом мы переехали в Вешняки) были огромные армейские склады и нас, совсем зелёных, ещё «доприсяжных», гоняли туда. А нам и в радость. Это ж не полоса препятствий, не строевая подготовка. В этих складах были не только обмундирование, топливо, всякие запчасти, и еда была. Таких, похожих на пропасть, ёмкостей для засолки капусты мне уж больше и не увидеть. И там, на этих складах, моё свободное сердце, а когда оно не свободно у поэта?, увлеклось учётчицей Любашей. Таких там орлов, как я, были стаи, но я-то чем взял: увидел у неё учебник литературы для школы. Оказывается, готовится к экзаменам в торговый техникум. Предложенная ей моя помощь ею отринута не была. Тогдашние экзамены требовали не собачьего натаскивания на ЕГЭ, сочинение требовалось и устный экзамен тоже.  Ну, вот. Она жила в доме барачного типа недалеко от части. И я , я рванул в самоволку. Любовь делает нас смелыми. Там проволока была в два ряда и собаки. Но собаки были давно прикормлены, своих не трогали, а в проволоке были секретные проходы. А чтобы тебя часовой пропустил, надо было сказать пароль: «Рубите лес!», - а часовой отвечал: «Копай руду». И всё, и зелёный свет. 

    И вот я сижу у Любаши, и вот ей вручены мои стихи, и она: «Ах, это мне? Врёшь! Списал!» И вот надвигается чай,  я развожу тары-бары про образ Базарова или ещё про кого, образов в литературе хватает. Далее – я не выдумал – дверь без стука открывается от пинка, и на пороге огромный сержантюга из стройбата. Любаша, взвизгнув, выпрыгивает в окно. Оно открыто, ибо это ранняя тёплая осень. Сержант хватает меня за грудки, я возмущённо кричу: «Ты разберись вначале! Я ей к экзаменам помогаю готовиться». На столе, как алиби, тетради и учебники. Сержант не дурак, понимает, что ничего не было.  Садится. Из одного кармана является бутылка белой, из другого красной.  Выпиваем. Молчит. Знает, где что лежит у Любаши, ставит на стол. Закусываем. Ещё выпиваем. После молчания: «А знаешь, хорошо, что я тебя застал. Я же на ней жениться хотел. А если она так к себе парней будет затаскивать, что с неё за жена?» - «Я не парень, я репетитор». – «Кто?» - «Ну, консультант». Вернулся я в часть, и как-то всё обошлось, и пароль и отзыв. Только вот собаки облаяли, хотя и не тронули, не любят они пьяных.

     Моё это стихотворение однополчане рассылали своим Любашкам, Наташкам, Сашкам (Александрам). Не у одного меня смирительную рубашку на гордость не принимало сердце. Они переписывали стихи, как бы ими сочинённые, для своих адресаток. Всё получалось хорошо, но иногда имя девушки сопротивлялось и не хотело лечь  в строку. Как в неё поставить Тамару, Веру? Тогда в ход шли уменьшительно ласкательные имена: ТамарАшка, ВерАшка.

 

      А раз меня засекли с книгой на посту. Чтение было увлекательным. Вот

доказательство:

     Вынесли прИговор – строгий выговор

     И пять нарядов: читать не надо.

     Шекспир сильнее? Чего? Бледнею:

     Ужель уставов и даже взгляда всех комсоставов?

     Так вероятно. Поймя превратно мои ответы,

     Они вскричали о партбилете,

     О долге, чести,

     Литературе в моей анкете не давши места.

 

  Сочинённое немного повторяет ещё доармейское, когда я ездил поступать в Горький, в институт инженеров водного транспорта. Ткнул пальцем наугад в справочник высших учебных заведений. От того такая глупость, что с работы не отпускали, а учиться нельзя было запретить. Вот дальнейшее:

      Скальте зубы, как в ковше у эскаватора:

      Конкурс мал, прекрасен город… уезжаю!

      Услыхав, заржали б зебры у экватора.

      Знаю.

      Не хочу я сотни дней скитаться по лекториям

      И учить осадку в реках пароходную:

      Я хочу войти в литературную историю,

      А не в водную.

    Крепко сказано. Автору семнадцать лет. Стихи, кстати, процитированы в повести «Боковой ветер» и вот – да, так бывало в советской империи, в ней книги читали – прочли в Горьком, в этом вузе и написали в Союз писателей справедливо обиженное письмо. Говорили об этом вузе самые хорошие слова. И я  с этим очень был согласен, и, конечно, извинился перед ректоратом и студенчеством.

 

    - В РОССИИ ТРИ ПРОЗАИКА,  Бунин, ты и я, - говорит по телефону знакомый писатель Анатолий.

     Я понимаю, что он уже хорошо выпил.

    - Тут у меня ещё Женя сидит.

    - Да, и ещё Женя.

 

    «ПЕЧАТЬ – САМОЕ сильное, самое острое оружие партии». Такой лозунг в моём детстве был повсюду. И я совершенно искренне думал, что это говорится о печатях. О тех, которые ставят на бумагах, на справках, которыми заверяют документы или чью-то доверенность.  Круглые, треугольные, квадратные. Без них никуда. Все же знали, что документ без печати - простая бумажка. А «без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек». Писали контрольные диктанты на листочкам с угловым штампом.

    Так и думал. А когда мне стали внушать, что печать – это газета, журнал, я думал: какая ж это печать? Это газета, это журнал. А печать это печать. И при ней штемпельная подушка. Прижмут к ней печать, подышат на неё да и пристукнут ею по бумаге. И на отпечаток посмотрят. И человеку отдадут. А тот на печать полюбуется. Не на саму печать, а на её  оттиск, который уже тоже сам по себе печать.

 

   ОТКУДА СЛОВО золотарь, то есть ассенизатор (по Маяковскому революцией призванный), я не знал. И вдруг в Иране разговор о поэзии. Проводят при дворе шаха вечер поэзии. Нравится шаху поэт, открывай рот, туда тебе накладывают полный рот золота. Не нравится – тоже открывай рот и тоже накладывают, но уже другого «золота».

 

   ТЯГА ЗЕМНАЯ. Только ею побеждён непобедимый  Святогор. Земля. Всё из неё, от неё и в неё. Всегда очень волновал запах земли, свежей пашни. Свежевырытой могилы. Конечно, по-разному. Народный академик Терентий Мальцев относился к ней как к родной матери. Приникал к ней, слушал её, вдыхал запах. Время сева определял даже так: садился на пашню в одном белье, а то и без него. Шутил: «Сегодня рано, послезавтра поздно. Завтра выезжаем».

 

     РАНЬШЕ ПЛЕВАЛИ в лицо, сейчас вслед, в спину. Прогресс. Значит, идём вперёд, значит, боятся.

 

     ВСПОМНИЛСЯ КАРТОННЫЙ шар, в который я был заключён. В школе математичка Мария Афанасьевна, зная о моих стихах по школьной стенгазете, велела сочинить  стихи о геометрических фигурах: диагонали, катете, гипотенузе, биссектрисе, секторе, сегменте, прямоугольнике, трапеции, сказав, что все они вписаны в идеальное пространство шара. Написал как пьесу в стихах. И пришлось исполнять роль шара. Потом  меня долго обзывали «толстый». Очень это было горько. Какая ж девочка полюбит мальчика с таким прозвищем?

 

     НАЧАЛО ПРОТЕСТАНТИЗМА от перевода Священного Писания Лютером от «Вульгаты». Он избегал слова «Церковь». Он ушел от ватиканского престола, но, по гордыне,  не пришёл и к Восточной церкви. Заменил слово «церковь» словом «приход», то есть вера в приход. Каждый приход получался столпом и утверждением Истины. И уже к середине 19-го века было до семидесяти различных течений, движений протестантов. Плодились как кролики, и как кролики были прожорливы. Но не как кролики, не питались травой, им души простачков подавай.

 

     ПРИТЧИ О ЗАСЕЯННЫХ полях. Одна о семенах, брошенных в землю придорожную, в каменистую, и в землю добрую. И другая, о том, как на посеянное поле ночью приходит враг нашего спасения и всевает плевелы. То есть, как ни добра почва, как ни хорошо всходят посевы, надо быть начеку. Не мы выращиваем их, но охранять обязаны.

 

    - ВЫЛЕЧИЛ Я СВОЕГО соседа от беса, - говорит на привале во время Крестного хода Анатолий. – Как? Он мне всё время: бесы, бесы, всё они ему карзились, казались. Видимо, пьянка догоняла, пил он крепко. А уже и отстал от пьянки, бесам-то, видно, в досаду. Опять тянут. Везде у него бесы. И жена уже не смогла с ним жить, ушла к матери. Звал его в церковь, ни за что не идёт, не затащишь. Оделся я тогда, прости, Господи, самочиние, в беса. Вечером, попоздней. Вывернул шубу, лицо сажей вымазал. К нему. В коридоре грозно зарычал, потопал сапогами, дверь рванул, вламываюсь. Боже мой! Он в окно выпрыгнул. Я скорей домой, умылся. Рубашка, курточка. К нему. Он во дворе, еле жив, в дом идти боится. И мне, главное, ничего не рассказывает. В дом зашли вместе. Я у него в первую ночь ночевал. А  потом в церкви батюшке повинился. «Ну, Анатолий, - батюшка говорит, - ну, Анатолий! А если б он умер от страха?» - Говорю: «От страха бес из него выскочил» - «Вместе с ним». А  я  скорей голову под епитрахиль сую. И что? И не являлись ему больше никакие бесы. Я к жене его сходил, уговорил вернуться.

        

      ПОСЛУШНИКА ЯШУ поставили прямить гвозди. Их много надёргали из старых досок, когда разбирали пристрой к церкви. Гвозди большие, прямятся плохо. Яша день промучался, а назавтра пошел в хозяйственный магазин, купил на свои деньги новых гвоздей, принёс настоятелю. Думал, похвалят. А настоятель вздохнул и говорит: «Яша, конечно, и эти гвозди понадобятся. Спасибо. Но дороже мне старые гвозди, которые ещё послужат. Ты не гвозди прямил, ты себя  выпрямлял».

     Яша-то очень уж нетерпелив был.

 

     ЕВРЕЙ СПРАШИВАЕТ другого еврея: «А ты знаешь, кто Мао цзе-дун по национальности?» - «Не может быть!».

 

     В ВЕЛИКОРЕЦКОМ на Никольском соборе проявился образ святителя Николая. И много таких явленных образов проступает по России.

    Как же я любил бывать и живать в Великорецком. И дом тут у меня был. Шёл за село, поднимался на возвышение, откуда хорошо видно далеко: река Великая, за ней чудиновская церковь. И леса, леса. Зелёный холм, на котором  пасётся стреноженный конь, мальчишки играют на ржавеющем брошенном остове комбайна. Как на скелете динозавра. Играют в корабль. Скрежещет ржавый штурвал.

 

    ПРОЩАЙ, ИСПАНИЯ! Испания - вымечтанная страна  отрочества и юности. Как я любил Испанию! «Арагонская хота», Сервантес, Лопе де Вега, Гойя, Веласкес, «Итак, Равель, танцуем болеро… О, эти пляски медленных крестьян. Испания, я вновь тобою пьян!»  «Как ты думаешь, друг Санчо, не мало ли я свершил подвигов во имя прекрасной Дульсинеи Тобосской?» - «Думаю, чем мы сегодня будем ужинать». «Ночная стража в Мадриде», «Ах, как долго, долго едем, как трудна в горах дорога, лишь видны вдали хребты туманной Съерры», Эль Греко, каталонцы, «Лиценциат Видриера», Валенсия, Мадрид, Барселона, Саламанка, Кордильеры… музыка!

   И вот, всё  это я к тому, что не бывать мне в Испании, не бывать. И сам не хочу в Испанию. Вернулись из неё жена и дочь, привезли множество фотографий. Гляжу: где Испания? Макдональдсы, реклама английского виски, американских сигарет. Прощай, Испания, тебя убили. Хватит мне того, что бывал на многих могилах европейских стран. Мёртвые города, мёртвые ходят по чистеньким улицам.

 

   МОЛОДЯЩАЯСЯ ВДОВА, ещё собирающаяся устроить жизнь, ухаживает за вдовцом: «Разреши мне поцелульку в щекульку». – «Моя твоя не понимай» - отшучивается вдовец». – «Чего понимать, Вася, хочется рябине к дубу перебраться». – «Я тебе не пара, ведь я глухой, бухой и старый». – «Сам сочинил?» - «Мне дублёров не надо». – «Вася, от восторга падаю!» - «Дуня, у нас говорили: «Шестьдесят лет дошёл, назад ума пошёл». - «Вот именно! Ты молодеешь, Вася!» - «Дуся, я встал у стенки насовсем. Кранты. Годен только на металлолом». - «Не верю! Зажгу! А? У тебя что, Вася, насчёт любови не работает чердак?» - «Да за мной босиком по снегу бегали». – «Уже разуваюсь. О чём ты думаешь?» - «Думаю, что мне на поясницу лучше не горчичники, они ожгут и всё, а лучше редьку, всю ночь греет». - «Всю ночь? Зови меня редькой, Вася».

 

      ВСЁ-ТАКИ РАССТОЯНИЕ между католиками и православными (не в смысле церковном, тут пропасть, а в житейском смысле)  меньше, чем расстояние между православными и протестантами. Католики хоть слушать могут. А протестанты считают, что нас надо учить. Это с их-то обезбоженностью. Учёность их к этому привела. Много захотели знать, рано состарились.

    Да, честно сказать, и католики по уму обрезанные папизмом.

    Учёность всегда на один бок.  Всегда в самомнение, в возгласе: Высшая ценность – человеческая личность.  Так где их, этих личностей, набраться?  Высшая ценность мира - Господь, мир сотворивший. 

 

        УЖАСНАЯ ИГРА детства «В царя». Я и понятия не имел, что это идёт из начала Новой эры. У римских воинов в Иудее была такая игра «В царя». Выбирали жребием «царя», исполняли его желания, а потом (ссылаюсь на монахиню, которая  говорила о последних днях земной жизни Христа), потом убивали.  Они так и со Христом поступили, когда над Ним издевались. Это и в Евангелии. Ударяли Его сзади, а потом глумливо спрашивали: «Прорцы, кто Тебя ударил». И мы в детстве так играли. Один становился спиной, другие, столпясь сзади, по очереди ударяли.  Ударяли по левой руке  которую «осуждённый» высовывал из-под мышки правой. А ладонью правой он прикрывал лицо. Точь-в-точь как на пермских деревянных скульптурах. Ударяли и спрашивали: кто? Если угадывал, угаданный шёл на его место. Иногда ударяли очень сильно. Счёты сводили или ещё что. Да-а, как откликалось в веках.

 

     СЕКРЕТ ПСЕВДОНИМОВ, может быть,  в том, что евреям хотелось стать как бы своими для того народа, в который они внедрялись… Нет, не так, лучше: …в  котором они поселялись и за счёт которого жили.  «Мы не Нахамкесы, не Гольдманы, не Бронштейны, не Зильберштейны, мы Ивановы-Петровы-Сидоровы, не Фельдманы – Полевые, не Гольдберги - Златогоровы. «Мы вас освободили от царя,  мы ваши, мы такие, как вы, только работать руками не умеем, а всё головой, головой, всё соображаем, как вас, русаков, осчастливить. А вы такие неблагодарные, ах, как нехорошо. Придётся ещё чего-нибудь придумать».

 

     НАТАША ПРИ МНЕ сочинила новое слово. Сидела, чистила ноутбук от всяких электронных микробов. «Вроде всё, - говорит. Вдруг: - Нет, ещё и это выползает. Это нам ни к чему. Это надо лечить. Надо тут, думаю, вот такую «лечилку» применить.

     Слово лечилка я раньше не слыхал.

 

    - ЧТО НИ ДУРНО, то и потешно, - говорила мама, очень не одобряя всякие намазюкивания на лицо. – Соседка говорит: если с утра не накрашусь, так будто голая иду. Чего только не нашлёпают на харю, прости, Господи, лицо харей назвала. А как не назвать? Наштукатурят – лица не видно, будто скрывают то, что Бог дал. И совсем молодые, вот ведь! Старухи вроде как оправдывают себя: морщины мазью да пудрой скрываем. А что их скрывать? Мы их всей жизнью заработали, это награда. Ордена же не замазывают. И седина. Что плохого в седине?

   -  Седина – это благородно, - поддакиваю я. – В Ветхом Завете: «Перед сединами встань».  И  лысиной можно гордиться: умным Бог лица набавляет. А косметика эта вся – это даже Богоборчество: Правильно ты говоришь: будто лицо скрывают. Господь дал тебе лицо, а ты его перекрашивашь. Вроде у тебя не лицо, а холст натянутый, а ты художник, по нему рисуешь. Или тащишь его с собой в салон красоты.  На подтяжки эти.  

    - Лицо, глядишь по телевизору, молодое вроде, а шея, как у старой курицы. И глаза тусклые. Уж как ни пыжатся.

    Такой с мамой разговор о  косметике. А ещё о том, какие молодые глупые:

    - Слышали с подружкой разговор старух. Они говорят: «Вот, дожили до старости, теперь как бы до смерти дожить». Мы отошли маленько в сторону, расхохотались: чего это такое: умрут, да и всё. Вот какие дуры. Старухи-то во много умнее были. И смерти нельзя звать, и умирать вроде пора. Теперь уже и сама говорю:  «Слава Богу, до старости дожила, как бы до смерти дожить». С утра сегодня гляжу в зеркало – там какая-то  старуха. Говорю: уходи. Нет, сидит, сидит и не уходит.

 

     АЛЬФРЕД НОБЕЛЬ, оставив денежки на свою премию для поощрения достижений в культуре и науке,  одну науку из списка вычеркнул. Какую? Математику. Да, представьте, основную, фундаментальную, двигатель всего. А почему? Оказывается, за его женой ухаживал (и, пишут, небезуспешно, молодой математик). Так вот почему, понял я, не получил «нобеля» великий математик Игорь Ростиславович Шафаревич. Обидно. Но с другой стороны, тот-то ухажер - математик тоже премии не получил.

 

 

   - ОДНА ОДЕРЖИМАЯ, это при мне было, я послушничал, приехала в наш монастырь, еле-еле (очень за неё просила родня) была допущена ко причастию. Причастилась, её вырвало в ведро. А ведро вылили в помойку. Зима, мороз. Отец наместник узнал, меня благословил выдолбить всю помойку и вынести в мешках в реку. Архиерей узнал и действия архимандрита одобрил.  Ещё бы! Это ж причастие. Ох, я долбил, долбил.

 

    - ВОТ, НАБЛЮДАЙ, кто как банки консервов открывает. Если какой верный муж, то открывает слева направо, а какой гулящий справа налево. Я,  говорит, имею право налево. Вот заметь.

    - Да глупость всё это!

    - Конечно же. Но интересно.

 

    ОГЛУШИТЕЛЬНО, ЯРОСТНО чихает. «Эх, продирает, эх, хороша у свата молодушка! - Достаёт большой серый платок. - Фильтр грубой очистки. – Высмаркивается,  достаёт белый платок: - Фильтр тонкой очистки. – Добавляет: - Чихание с утра – признак здоровья, чихание вечером – признак простуды. – И ещё чихает, и опять с присказенькой:  - ЗдОрово девки пляшут! От деда чихать научился. Он так чихал – у бабушки из рук кастрюля падала».

 

    ИСПОВЕДЬ НА ВЕЛИКОЙ  начинается с вечера. Всю ночь. Комары, костры. Приготовил, казалось, искреннюю фразу: «Каюсь в грехах, особенно в том, что понимаю, что грешу, но плохо их искореняю». – «Каешься? – сурово переспрашивает высокий  седой батюшка. – Да если б ты каялся, ты б уже тут рыдал, головой бы бился. Днесь спасения нашего главизна, это когда говорят?» - «На Благовещение». – «Правильно. И это каждый день надо говорить. День настал – спасайся!  День спасения – это каждый день! Чего с тобой делать?» - Накрывает епитрахилью.

 

    ОН ЖЕ: - ЧТО ВАЖНЕЕ – Рождество Божией Матери или любой другой праздник или день воскресный? Нынче совпало Рождество и воскресенье. Если бы Рождество было в другой день, конечно, пришли бы люди. А в воскресенье б было поменьше. Но ведь воскресенье – это Воскресение! Каждое воскресенье – это малая Пасха. В Воскресенье не можешь идти, значит, ползи! В церковь! На литургию! Болен, умираешь? Тем более ползи. Врачи сказали: три часа тебе осталось жить, и за эти три часа можно спастись. Помни разбойника на Кресте. А если у тебя в запасе не три часа, а три дня – это такое богатство!

 

      НЕУЖЕЛИ СНОВА придётся жить в мире, где женщины ходят в брюках, курят, тащат за горло бутылку, накрашенные? Идут простоволосые, коротко остриженные, как после тифа. Думаешь так, когда идёшь в Крестном ходе с сестричками  во Христе: все в платьях, юбках, сарафанах, все без косметики, все такие красивые.

     Да, есть, есть красавицы. И всегда будут, пока будут верить в Бога. А эти, по собачьей кличке, гламур, эти куда? Этим всего быстрее к погибели.

 

       МАМА: - «МНЕ мама говорила: «Дожила, дочка, соседи дороже детей». –«Почему?» - «Вас же никого нет, все далеко. А соседка заходит, воды принесёт». А тятя мой всё себя казнил, почему маму не спросил, кого ей жалко? Она умирала, её последние слова были: «Жалко, ой, как жалко!»

      Я  эту бабушку Сашу, маму мамы, помню. Маленькая, худенькая, звала меня Ова. «Ова, принеси из погреба крынку». Я приносил. «Ова, возьми ложку, всю сметану сверху счерпай, съешь». Всё ругала моего любимого дедушку, что он меня заставляет работать. Да разве он заставлял? Я сам рвался ему помочь. Он молчалив был. Но так помню, просто ощутимо помню, как он кладёт мне на голову огромную ладонь.  Как шапку надевает. Это он так похвалил меня за то, что выпрямляю гвозди. Помню, боялся сказать, что промахнулся и ударил молотком по пальцу, палец почернел.  Прошло.

 

     ИЕРУСАЛИМ, ДОМ УСПЕНИЯ Божией Матери. Скульптура в гробу. На православный взгляд, когда увидел впервые, не испытал прилива благоговения, рассматривал. Думал: всё-таки это католическое. А нынче опять был там. И бежит ко гробу женщина и кидается на колени и рыдает: «Мати Божия, Мати Божия!» И всё  увиделось иначе.

 

      ЕВДОКИЯ ПРО СВОЮ дочь: «Редчайшая сволочь! Развратница! Раньше меня невинности лишилась. С баптистами связалась. Потом эти хари в раме, бритые и в простынях. Вот такие хари.  Привела их. Я чуть в окно не выскочила. Еле-еле не пустила на квартиру. «Дочь, у меня тут муж». – «Ну и что? Сколько их у тебя было. Давай его притравим, ускорим естественное угасание организма»!» -  «Опомнись! Он же бросал  сирень-цветы в  моё полночное окно». 

 

       ПОЭТЕССА. МОЛОДОМУ редактору дали для редактирования рукопись стихов поэтессы. А он уже видел её публикации в периодике. Не столько даже на публикации обратил внимание, сколько  на фотографию авторши этой – такая красавица!

      Позвонил, она рада, щебечет, она сама, оказывается, просила, чтобы именно он был её редактором. Он написал редзаключение. Конечно, рекомендовал рукопись к печати, но какие-то, как же без них, замечания, сделал.

     Она звонит: «Ах, я так благодарна, вы так внимательны. Ещё никто так не проникся моими стихами. Знаете что, я сегодня семью провожаю на юг, а сама ещё остаюсь на два дня, освобождаю время полностью для вас, и никто нам не помешает поработать над рукописью. Приезжайте. Очень жду».

     Бедный парень, чего только ни нафантазировал. Цветов решил не покупать, всё-таки он в данном случае лицо официальное, издательское. Но шампанским портфель загрузил. Ещё стихи проштудировал с карандашом. Там, где стихи были о любви, прочёл как бы к нему обращённые.

     Он у дверей. Он звонит. Ему открывает почтенная женщина. Очень похожая на поэтессу.

    «Видимо, мать её, не уехала», - решил редактор и загрустил.

     -  Я по поводу рукописи…

     - Да, конечно, да! Проходите.

    Он прошёл в комнату, присел. Женщина заглянула:

     - Я быстренько в магазин. Не скучайте. Полюбуйтесь на поэтессу. – И показала на стены, на потолок. – Везде можете смотреть.

    Ого, подумал  редактор, как у неё отлажено. Матери велено уйти. Стал любоваться. А у поэтессы муж был художник, и он рисовал жену во всех видах и на всех местах квартиры. На стене – она, на потолок поглядел – опять она. И везде такая красивая и молодая. На двери в ванную она же, но уже в одном купальнике. Хотелось даже от волнения выпить. «Но  уж ладно, с ней. Чего-то долго причёсывается».

    Долго ли, коротко ли, возвращается «мама», весело спрашивает:

    - Не заскучали? Что ж, поговорим о моей рукописи.

   Да, товарищи, это была никакая не мама, а сама поэтесса. Поэтессы, знаете ли, любят помещать в журналы и книги свои фотографии двадцатилетней давности.

   Что ж делать. Стали обсуждать рукопись. Поэтесса оказалась такой жадной на свои строки, что не позволяла ничего исправлять и выбрасывать.

    - Ради меня, - говорила она, кладя свою ладонь на его руку.

    Молодой редактор её возненавидел.

    - Хорошо,  оставим всё, как есть. – Шампанское решил не извлекать.

    - Музыкальная пауза, - кокетливо сказала она. Вышла, вернулась в халате. - Финиш работе, старт отдыху, да?

   Но он, посмотрев на часы, воскликнул:

    - Как? Уже?! Ужас! У нас же планёрка!

    И бежал в прямом смысле. В подъезде сорвал фольгу с горлышка бутылки, крутанул пробку. Пробка выстрелила и струя пены, как след от ракеты гаснущего салюта озарила стены. Прямо из горла высосал всю бутылку. Потом долго икал.      

        

       ЖЕНЩИНА – ЧИСТЮЛЯ – это страшно. Заездит чистотой. С ней жить почти невозможно.  Муж – не ангел, не может  летать над полом, не может не сажать пятен на брюки, не может до стерильности отмывать тарелки. Да и зачем? С грязного не треснешь, с чистого не воскреснешь, гласит мудрая вятская пословица, в основе которой библейские «неумовенные руки». Не может муж постоянно вымывать шею, чтобы сохранить воротник рубашки в девственной белизне. Он у жены из грязнуль не вылезает, да ещё и обязан быть благодарным, что она его так чисто содержит. Ей никогда не объяснить, просто не поймёт, какая мне разница, что весь день ходил в разных носках. Ну, завтра пойду в одинаковых,  я, что, от этого умнее стану?

     В конце концов, раз сошёлся с такой женщиной – чистюлей, надо терпеть. Если любит, так в конце концов должна понять, что мужа не переделаешь.  Но вот что касается мужчины-чистюли, то этот тип просто отвратителен. Его щепетильность, его эти всякие приборы для бритья, для  волос и кожи, для обуви, это же надо об этом обо всём думать, время тратить, и потом, его какой-то дезодорантной дрянью пахнущие модные одежды, его брезгливость в общественном транспорте, его, сразу заметное, ощущение превосходства перед другими. Нелегко даётся такое внешнее превосходство. О нём же  надо заботиться непрерывно. Время тратить. А время – не деньги, не вернёшь, не наживёшь.

      Обычно таких чистюль женщины не любят. А вот, думаю,  свести бы этих чистоплюев, его и её,  в парочку. Для чистоты отношений. Представляю, какие у них будут стерильные разговоры. «Чистютенький мой пупсичек», «Свежемытенькая моя лимпопонечка!».

Загрузка...

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции»; Комитет «Нация и Свобода».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.
Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий
Владимир Крупин:
Печальные итоги
Из последних размышлений
04.08.2020
Как на духу
6. Из «Записей на бегу»
21.07.2020
Как на духу
5. Из «Записей на бегу»
13.07.2020
Память о Великой Победе очень важна
О Великой Отечественной войне
01.07.2020
Все статьи автора
Последние комментарии
Кто скрывается под маской?
Новый комментарий от Александр Уфаев
2020-08-05 15:48
Лукашенко открыто обвинил Путина во вранье
Новый комментарий от р.Б. Алексий
2020-08-05 15:47
Предвыборный ход или прозападный поворот Лукашенко?
Новый комментарий от Наблюдатель
2020-08-05 15:29
Хабаровск: запрос на народность
Новый комментарий от Александр Уфаев
2020-08-05 15:28
СНиПы, «хрипы» и плавающий аэропорт «Шереметьево»
Новый комментарий от Александр Уфаев
2020-08-05 15:16
Лукашенко рассчитывает на дивиденды от Запада
Новый комментарий от Kiram
2020-08-05 15:01