Источник: журнал «Двина»
Говорить о Шергине – всё равно, что пересказать песню. Смысл-то передашь, а музыку не услышат. Его тексты ведь полны звуков. Тут и скрежет тающих торосов, и крики гусей, и вздохи моря, и гармошка, и песни девушек («наших девок никому не перевизжать», говорил писатель). Однажды я общалась с влюбленным в русскую музыку канадцем. И он сказал, что англосаксонский мир утерял связь с природой, а у нас она сохраняется: деревья говорят, лебеди влюбляются, и это делает наше искусство волшебным.
У Шергина в описаниях природы всё именно так. Природа и человек в постоянном общении, она – живой, наделенный душой участник действа. Вот описание того, как поморы собираются в путь, воевать с идущими на них варягами: «На рассвете кричала гагара, плакали женки». Всего одно предложение, и – вся картина! А когда русские побеждают, то и природа успокаивается, и хоронит врагов. «Красное солнце идет к закату, варяжское трупьё плывет к западу…». Раненого же русского воина природа уносит в другое, райское место: «Мы с тобой поплывем в светлый путь, в Гусиную Белую Землю, где вкушают покой души добрых и храбрых. Там играют вечные сполохи, туда прилетают легкокрылые гуси беседовать с мертвыми».
И море, море... Оно может «отемнеть», оно дышит. А также поит, кормит, погребает. Оно строит человека, им он «увеселяется». А «cедой океан - загремит, затрубит, подпевать человеку примется». «Человек дышит скоро и часто, а море велико: пока раз вздохнёт, много часов пройдёт, - пишет Шергин. - И когда начнет подниматься грудь морская, наполняя реки, мы говорим: “Вода прибывает”».
***
И при всем этом, казалось бы, язычестве, с наделением сил природы душой, Шергин – глубоко православный человек. Просто писатель излил на бумагу всю свою русскость, которая включает в себя разные этапы истории нашего народа – и дохристианский, и христианский. Взял от того и другого лучшее. Из первого – преклонение перед родной землей и морем, которые кормят, из второго – мораль, нравственность, доброту и ту самую радость, которая, как Борис Викторович говорил, «была положена Богом в сердце как в ларец».
И мы эту радость и смех видим во всех его сказах. (Вспомнишь мультфильм “Волшебное кольцо” и улыбка до ушей появляется. «Замест Ульянки даю другу дочку! Точка!»).
Приносит читателю радость и нравственность шергинских книг. Истосковался по ней человек.
Кто из современных авторов, например, так воспел мужскую дружбу, как он?
«Кирик да Олеша. И была у них дружба милая и любовь заединая…
<…> Олешин голос:
– Я по тебя пришел. Сильнее смерти дружеская любовь.
Две тяжкие слезы выронил Кирик:
– Люто мне, люто! Я нарушил величество нашей любви!..
В третий раз гуси вскричали... И голос Олешин, что весенний ручей и свирель:
– Кирик! Подвигом ратным стерта твоя вина». («Любовь сильнее смерти»).
***
Герои сказов Шергина уважают друг друга, боятся оскорбить товарища, краснеют, опускают глаза, стыдятся. Совершив ошибку, они горько раскаиваются, стараются всеми силами исправить. Они чтут старших, внимательны и ласковы к детям, жертвуют собой ради ближнего – не только родственника, а друга, товарища по работе. В прозе Шергина – идеалы нашего народа.
Как соскучились мы по простым русским обычаям, укладу, по нашему пониманию мира, воплощенному в литературе и искусстве. Давно хочется читать о хороших людях, о ясных, здоровых отношениях, о родном взгляде на мир! (Ведь чем нас пичкают? Какая-то дама встречается с женатым, богатым мужчиной, беременеет от него, он не хочет жениться, и она предпринимает кучу усилий, хитрит чтобы он таки женился. И это положительная героиня! У известной писательницы!).
В современной российской литературе очень много чужого. Талантливого, любопытного, развлекательного. И расходящегося с нашим генетическим кодом. Мы читаем, сдержанно хвалим – да, было интересно. Но к сердцу не принимаем.
«Мне кажется, в море литературы, – говорил Шергин, – как и в море вообще, текут реки. Много чистых родников и много мутных потоков». Да. И дело не только в том, что в некоторых произведениях просвечивает чуждое мировоззрение. Дело и в языке, который не совпадает с нашими, как принято говорить, биоритмами.
У Шергина язык – как ключ к замку. Золотой ключик к русским сердцам. Мелодия поморской речи мила нам, каждое словечко – к месту, через каждый абзац аж зажмуриваешься – как хорошо сказано! Переведешь дух и дальше читаешь.
Вот как он описывает Рождество: «Сад возле дома закуржевел и заиндевел, что в кружевах. Мама с рынка приедет, из саней выносят снеди праздничные, окорока телячьи… Вот и елку привезут. В Сочельник в залу поставят. Она густая, до потолка. Все заполнит благоухание хвои. В маленьких горенках наших все блестит – полы, мебель, ризы икон… И елка наполняла залу ароматом, пышная, будто лес благоуханный пришел в гости».
Или:
«Туманы с моря снялись, ввысь полетели и там взялись жемчужными барашками, и птицы разом вскрикнули и поднялись над мелями в три, в четыре венца».
Потому, когда я говорю, что «лечусь» Шергиным, это не иносказание. Есть масса неизученного. Не знаю как вы, а я верю, что хорошая, красивая речь – врачует. Успокаивает, умягчает сердца, веселит, бодрит и, так сказать, влияет на работу внутренних органов. Много лет назад я побывала в Институте Казначеева в новосибирском Академгородке. Там проводили опыты. Ставили перед испытуемым пробирку с живыми клетками, и просили думать о самом хорошем в его жизни. Он думал, и клетки начинали делиться и размножаться. Потом просили думать о самом плохом. Он вспоминал, и клетки начинали погибать. Потому, думаю, хорошие тексты, которые человек читает, впускает в себя, тоже положительно влияют на его клетки.
Благодаря Шергину я сделала для себя некие открытия. Например, никогда не любила описания природы. Они мало кому удаются. Фотографическое отображение – скучно. А у Бориса Викторовича описания не только не пропускаешь, а перечитываешь, наслаждаешься... У него “в трубе дома норт-вест ревет”, у него “берег пахнет розами”.
Второе. Я в своей жизни много говорю по-английски и как-то обратила внимание, что по сравнению с русским этот язык куда короче. На три английских слова при переводе приходится вдвое-втрое больше русских. Это мне грустно было. А когда перечитала Шергина, увидела, что он краток! Не Шергин, а русский язык. Тот, которым говорит этот писатель – краток. «Я спал с медведем в охапку». Большинство написали бы: «Я спал очень близко к медведю, рядом, почти в обнимку, он даже заваливал на меня свою лапу».
Или вот как враз Шергин описал любовь героя: “Он каждое слово Анной Ивановной закроет”.
О злых людях: “Cобак не держат, сами лают”.
А вот описание старости: “Уж весь-то я старый одер, старая кляча. Бороду скоблю, ино морда как куричья жопа. Плешь блестит, как самовар. Шея, что у журавля. Брюхо посинело, ноги отекли. Задница усохла. А все пыжусь”.
Три строчки и картина налицо! Почитаем описание старения у многих других – и оно будет на кучу абзацев, а то и страниц. То есть не язык у нас длинный (простите за каламбур), а утеряли мы тот краткий, емкий, образный народный язык, что был до революции. Заменили канцеляризмами, “умными” оборотами, иностранными словами, устыдились слов старых и простых. “Биография писателя – его отношение к слову, – говорил Шергин. – Остальное – факты жизни”.
И, кстати, он, рассыпая перед нами сокровища поморской речи, знал меру. Говорил об опасности подражательства народному стилю. “Многие пишут в народном вкусе, но в больших дозах угощение это становится пресным и приторным”. Вот это важно помнить! А то откроешь какой-нибудь патриотический литсайт, журнал, и понеслось: герой “изугрюмился”, cидит у изразцов, все “галимые” и “изгаляются” (при этом авторы не знают подлинного значения этих слов и употребляют их неправильно), и разговаривают современные деревенские россияне языком крепостных XIX века. Зовут их непременно Варька, Манька, Параскева, Мятличиха, Савельиха, дед Севостьян. Обратите внимание: у Шергина герои, простые люди, величают друг друга по имени-отчеству. Детей зовут Мишей, Ваней (не Мишкой, Ванькой). Героям, живущим в XX веке, писатель из глубины веков имён архаичных не выковыривал.
Учиться надо у Шергина как не врать, о народе рассказывая.
Эвелина АЗАЕВА
