«Я не вижу жемчужного зерна в навозной куче революции...»

Личная жизнь во время революции

Ниже мы впервые публикуем главу (в сокращении) из книги «Фильм русской революции: В психологической обработке» (Белград: М.Г. Ковалев (Jефименко и Мартjановиh), (б.г.). - 460 с.) выдающегося русского учёного с мировым именем, врача-психиатра, общественного деятеля, публициста, писателя, участника русско-японской, Великой (Первой Мировой) войн, члена Особой комиссии при Главнокоманду­ющем Вооруженными Силами на Юге России по расследованию злодеяний большевиков Николая Васильевича Краинского (1869-1951) (см. о нем). Предположительно книга опубликована во второй половине - конце 1930-х гг.

+ + +

ГЛАВА IV.

Личная жизнь во время революции и мое отношение к ней.

 

 

В первые периоды революции я оставался сторонним её наблюдателем и переносил её невзгоды, как и все другие. Поскольку учреждения, в которых я работал, под­падали под переходные периоды, я испытывал все их прелести, но не был активным их деятелем. С прихо­дом в Киев добровольцев я вступил в белое движе­ние, которое мы тогда идеализировали, и с тех пор во­ображал себя активным борцом против революции, и по­тому все дальнейшие события я описываю как участник и активный деятель. Тогда я не знал истинного лица вож­дей белого движения и не имел понятия о быховской про­грамме. Я считал добровольческую армию борющейся за спасение единственной России, которую знала история - Рос­сии исторической, Царской. И потому, как и все другие монархисты, часто чувствовал на протяжении этой борьбы тот диссонанс и отсутствие ясных лозунгов, которые по моему разумению и погубили белое движение.

По складу моего духа, если бы я мог предвидеть бу­дущее непредрешенческое течение в эмиграции, отречение от лозунга исторического девиза «За Веру, Царя и Отече­ство», отречение от державного гимна и все прочее, я бы решительно остался в гибнущей России и, если бы уцелел, может быть там лучше послужил бы русскому народу, чем в эмиграции.

Революцию я предвидел во всем её ужасе и ненави­дел ее до глубины души. К либеральным общественным деятелям, неуклонно разрушавшим Россию, я относился с глубоким презрением. С первых дней февральской катастрофы гибель России была для меня совершенно ясна. Ко всем событиям революции я чувствовал одно лишь омерзение. Вот почему странно было бы требовать от ме­ня объективности: я шлю революции, всем её титанам, фанатикам, мошенникам, а особенно изменникам Царю одно только проклятие.

Я пишу то, что видели мои глаза, не для розового чи­тателя и не для непредрешенца, а потому хорошо знаю, как этот труд будет встречен. Но надо же иметь му­жество хоть раз сказать правду о том, что принято за­малчивать и маскировать. Я не вижу жемчужного зерна в навозной куче революции.

В самые первые дни революции я встретил одного своего ученика студента, который с восторгом стал мне говорить о светлом празднике новой жизни. Я выслушал его спокойно и, посмотрев ему в глаза, сказал: «Разве вы не видите, что все погибло?» Он посмотрел на меня с изумлением и написал мне в своей душе приговор неисправимого черносотенца. Мы молча разошлись. Через месяц я его встретил в другой обстановке и он сам обратился ко мне со словами: «А как вы были правы!»

К началу революции я жил в своем имении под Киевом, между станциями Дарницей и Борисполем, где мною был выстроен великолепный санаторий, в котором те­перь разместился госпиталь для душевнобольных солдат с Юго-западного фронта в 350 человек! Я предоставил государству весь санаторий, инвентарь и мой труд на все время войны безвозмездно и вел госпиталь под флагом Красного Креста в качестве главного врача. Оплачивалось только содержание больных.

Проведя первый период войны на фронте, я был потом привлечен к обслуживанию психиатрической помощью сол­дат Юго-Западного фронта и устроил свой госпиталь, вло­жив в него все достижения современной психиатрии, мой опыт и знания и все мои личные средства, которые были значительны.

Госпиталь находился в ведении Главноуполномоченного Московского района А. Д. Самарина, а ближайшим моим сотрудником в качестве уполномоченного, руководившего отправкою ко мне душевнобольных с фронта, был из­вестный психиатр проф. В. Ф. Чиж. У меня была чудес­ная собственная лаборатория, библиотека и я продолжал свои научные работы, одновременно поддерживая связь с физио­логической лабораторией профессора В. Ю. Чаговца. Позднее я в качестве приват-доцента Киевского университета чи­тал там лекции по общей психиатрии и психологии, работая в физиологической лаборатории.

Будучи тем, что тогда называлось презрительным термином черносотенца, я был среди окружающих тече­ний совершенно одинок и только в лице проф. В. Ф Чижа я имел твердого единомышленника и горячего русского патриота. Все остальное кругом было левое.

У меня был превосходный штат служащих, в боль­шинстве испытанных моих друзей и сотрудников по прежней моей службе в качестве директора больших и хороших окружных правительственных психиатрических больниц. Были люди, которые служили со мною от деся­ти до восемнадцати лет. Санитары, выученные мною, были из деревни Александровки, при которой было имение моего отца, часть которого теперь находилась в моем владении. Дело было поставлено самым гуманным образом, и слу­жащие были обставлены хорошо.

Но были, среди служащих и неудачно выбранные наспех во время войны. Я не мог отказать моим друзьям, отвергнув их протекции. И между прочим мне всучили ординатора-еврея Сегалина, который оказался убогим суще­ством и ненавистником России. Он показал свои когти с первых дней революции, а впоследствии играл роль у большевиков. Вторая моя ошибка была плодом гуманности моего брата, который был тюремным инспектором в г. Чернигове

В черниговской тюрьме содержался каторжник фельд­шер Иван Иванович Хоменко, убивший в 1905 г. исправни­ка. Он был присужден к смертной казни, но помилован и отбывал наказание в тюрьме. Это был революционер-фанатик со святыми глазами, мягким голосом, достаточно интеллигентный и хороший знаток своего дела. В тюрьме он вел себя безупречно и производил впечатление раска­явшегося. Через шесть лет мой брат выхлопотал ему Высочайшее помилование, и Хоменко был освобожден под надзор полиции.

Когда осенью 1915 года я открыл свой госпиталь, то по просьбе брата взял его на поруки и назначил фельд­шером в свой госпиталь. Человек это был необыкно­венно выдержанный, умный, симпатичный. Дело вел образ­цово. Он был женат и жил с женою в одном из моих домиков.

Как только разразилась революция, Хоменко снял мас­ку: он оказался левым эсэром и быстро вошел в связь с партией.

Как и во всех учреждениях катастрофа не миновала и моего госпиталя: по революционному трафарету появился комитет во главе с кухаркой Галькою, выросшей на кухне моего отца. Кончилось дело так, как оно кончалось везде: полным разграблением имущества, митингованием, революционными бреднями и, наконец, экспроприацией комитетом под руководством фельдшера Xоменко, моего собственн­ого госпиталя. Я отнесся к этому философски: все равно все гибло и вести дело было невозможно. Поэтому, сдав госпиталь, забрав часть своих вещей, я переехал в Ки­ев где у меня была комната, и ушел в научную работу.

Не описываю разгрома моего госпиталя, потому что он ничем не отличался от всех подобных, тогда чинимых по всей России.

В версте от моего госпиталя, в своем имении жил мой отец, тогда уже глубокий старик, но его пока не тро­гали. Как у всякого помещика в Малороссии, у моего от­ца было два своих жида, Гершко и Берко, оба даже мало­грамотные, но чрезвычайно предприимчивые и для хозяина полезные. От отца они перешли ко мне, и были мне при ведении сложного хозяйства очень полезны и честны Комис­сионную работу они выполняли в совершенстве. С бориспольскими евреями я был в хороших отношениях, и они поставляли мне все для госпиталя. Однако, когда во время керенщины н 1917 году я, по установившемуся обычаю, отпустил несколько пациентов - евреев на пасху к тамошним евреям, то они вернулись в госпиталь совер­шенно распропагандированными. Большинство из них были симулянты.

С первых часов революции еврейская молодежь в том числе сыновья и дочери моих жидов, сразу стали наглыми и экспансивными революционерами. В то время как молодежь бредила социализмом, их отцы бросились покупать землю, мечтая стать помещиками. Берко сейчас же купил себе хутор, ибо евреи получили право на вла­дение землею, которого раньше вне черты оседлости не имели.

Уехав в Киев, я перестал интересоваться госпита­лем, ибо не было приятно видеть, как разрушается все созданное трудом и знанием.

В Киеве во всех госпиталях происходило то же са­мое: расхищалось казенное имущество и воцарялось полней­шее безделие.

Казалось бы, что кое-что хорошего должна была дать революция. Возникли безчисленные союзы врачей, в том числе союз психиатров. Конечно, на все руководящие пос­ты выдвинулись евреи. Почти все они превратились в профессоров, в нововозникшем «клиническом институте». Я принял участие в этой новой жизни, читал лекции, де­лал доклады в научных обществах, но мало кто в это время этим интересовался.

В моей длинной жизни, полной приключений и перемен, мне приходилось бывать в разных положениях и вести различный образ жизни. Но этот период революция в Киеве я жил совершенно мещанской жизнью. К счастью я был совершенно одинок и это одиночество, пожалуй, было тем, чем я больше всего дорожил. Мне было тог­да 46 лет. Никем и ничем я не был связан, никому не отдавал отчета в своих действиях. Я жил на квар­тире у своего школьного товарища, чиновника Контрольной палаты, Заламатьева. Жил он с дочерью и со свояченницей бедно. Мы были дружны и одинаково ненавидели рево­люцию. Комната у меня была студенческая, почти без вся­кой обстановки; и я, привыкший к очень богатой жизни, нисколько не тяготился этим опрощением. Перезнакомился я с жильцами и часто заходил к ним на чай. Ко мне относились очень хорошо. Дома я целыми днями занимался научно, уходил только в госпиталь, в котором работал, и в физиологическую лабораторию. Долгие вечера проводил со своими хозяевами, иногда играл на виолончели. Позже я стал постоянным фаготистом в опере и это доставляло мне большое удовольствие.

В госпитале Красного Креста, в котором я был консультантом, положение было сложное - сначала при ке­ренщине, потом при петлюровщине и при большевиках. Я заведывал лабораторией госпиталя, и она всегда была полна студентов и курсисток, особенно евреев, которые меня любили. Оригинально было то, что в ней царила чисто научная атмосфера и даже в дни большевиков о них не говорили, хотя между посетителями были и большевики.

В Киеве у меня было много знакомых и ко мне за­ходило много разных людей. Жизнь моя того времени бы­ла не плоха. Об ограбленном имуществе я нисколько не жалел.

Время было опасное, при керенщине больше подлое, при большевиках страшное. Среда, в которой я вращался, была демократическая. В домашней жизни царил полуго­лод, грязь.

Деньги у меня еще были. Домик, в котором мы жили, был во дворе. Отсюда я наблюдал всю революцию до прихода большевиков, в феврале 1919 года, когда яви­лись меня расстреливать и мне пришлось скрыться, как скрывались многие. После того я перебрался в госпиталь, где помещался в комнате лаборатории. По вечерам бывало, когда с улицы доносилась редкая стрельба, когда электри­чество тускло горело со сниженным вольтажем, а в водопроводе не было воды, я сидел в своей комнате за столом и штудировал формулы механики. А за стеной мой школьный товарищ фантазировал на пианино, чрезвычайно музыкально и грустно. Когда я приходил в столовую пить чай почти без сахару, мы вспоминали детские годы и какой прекрасной казалась нам старая жизнь на фоне революции! Иногда в эту хмурую жизнь врезался флирт: женщины необыкновенно легко отдавались в это время <...> Связи были проходящие, прочных при­вязанностей не было, жили сегодняшним днем. Для меня будушего не было: я привык к мысли, что все гибнет, и я не видел никакого выхода из создавшегося положения. Нормальный человек в нормальное время имеет свое будущее в своей фантазии. Теперь этого не было. Люди становились равнодушны к своей судьбе: все равно ничего не изменишь. В дни бомбардировок и террора жизнь лю­дей висела на волоске. Знали, что своего жребия не избе­жишь. Не было даже того страха, в котором проявляется инстинкт самосохранения. Когда я был осужден на расстрел и скрывался, на душе у меня было спокойное равновесие и тупое сознание неизбежности: скрываться вечно ведь нельзя. И если я пробовал заглянуть в ленту буду­щего, она просто обрывалась.

Утром проснешься голодным и мечтаешь о том, как пойдешь в лавку купить французскую трехкопеечную булку, которая при керенщине стоила уже полтора рубля, а при большевиках - четыре. И какою вкусною она казалась в мечтах! Грезы о съестном занимали в психике огром­ное место. В фантазии рисовались блюда старого режима и о них было столько разговора. Вся Россия переживала «Си­рену» Чехова. Обед в кухмистерских стоил три рубля, был невкусен и скуден, а сервировка примитивна.

Мне как врачу приходилось исследовать интеллигент­ных больных и раньше бывших нарядными женщин. Их белье было до крайности грязно, а тело издавало не­стерпимый запах.

В комнате было холодно и, ложась в постель, я на­валивал на себя сверху все теплое из тканей, что у меня было в комнате. Грело свое собственное тело.

Однажды я сидел за своим столом, заваленным книгами, и занимался. На краю стола, между книгами, стояла тарелка с халвой, которую я купил себе, как лакомство. Внезапно я услышал шорох и, обернувшись в сторону тарелки увидел, что в растаявшей халве застрял мышонок. Он так и захлебнулся в липкой массе. В старое время, при царском режиме, я брезгливо выкинул бы всю халву. Теперь брезгливость была буржуазным предразсуд­ком. Я вытащил мышонка и выкинул его на улицу, а халву с удовольствием съел.

Бывали у нас в врачебной компании скромные, убогие пирушки, где царская водка все больше заменялась само­гоном.

Керенщину я выдержал без особых для себя инци­дентов.

В Киеве постоянно делались регистрации врачей. На одну из таких регистраций во время украинцев явился и я. Какой-то хам обратился ко мне на хохлацком жаргоне. Меня взорвало и я стал отвечать ему по-английски. Вышел скандал и я потребовал переводчика.

Заедали мелочи жизни, а на заседаниях домовых ко­митетов квартиранты грызлись между собою.

Настоящим образом революция задела меня при втор­жении первых большевиков. 10 февраля 1919 года я рабо­тал, по обыкновению, в лаборатории госпиталя за микро­скопом и собирался в обеденное время идти к себе на квартиру. В шесть часов у меня была университетская лекция, которую я читал в аудитории госпиталя. Но слу­чилось так, что в этот день, в виду наступления масляницы, наши врачи задумали устроить в складчину блины, и потому я не пошел домой.

Мы сидели за блинами, пили самогон, закусывали се­ледкой, и было довольно оживленно. В разгаре блинов в комнату вбегает моя лабораторная сестра Соломонова и говорит, что с моего двора через чужой телефон передали, что за мной пришли солдаты, чтобы вести меня на расстрел и чтобы я домой не возвращался. В те времена люди еще спасали друг друга, и мой друг профессор, узнав об этом, предупредил меня. Пришлось «смыться». Сейчас же я получил предложение от своих друзей скры­ваться у них. Как травленный зверь, не зная выследили ли меня, я задним ходом скрылся и прошел благопо­лучно по улицам. Три дня я не смел показать и носа на утицу. Потом мне сообщили, что распоряжение об аресте исходило от самостоятельной группы, в которой, видимо, были санитары из бывшего моего госпиталя. Когда через три дня Таращанская дивизия ушла из Киева, я вернулся в госпиталь.

Так погибли многие мои знакомые, предаваемые при­слугой или своими служащими.

Во время большевиков я держал связь со многими скрывавшимися офицерами, в том числе с генералом Федором Сергеевичем Рербергом, раньше командовавшим армией. Мы мечтали попасть к добровольцам, и как только они вошли, генерал получил назначение и я попал к нему сначала членом комиссии по расследованию дел чрезвычаек, а затем, когда он начал формировать седь­мую кавалерийскую дивизию, я поступил врачом Кинбурнского полка. Когда генерал Рерберг был назначен на­чальником тыла Киевской области, я получил назначение врача штаба тыла, на правах корпусного врача, оставаясь в то же время врачом Кинбурнского полка и седьмой ди­визии. Когда в Киев прибыла комиссия при Главнокоманду­ющем Вооруженными Силами Юга России, генерале Дени­кине, для расследования злодеяний большевиков, я был одновременно назначен её членом и сразу погрузился с тяжелую, но интересную работу. Я работал и в полку и в штабе, а затем в комиссии. С этого времени я прочно связал свою судьбу с добровольческой армией. Позже ге­нерала Рерберга сменил генерал Розалион-Сошальский, с которым вместе мы совершили наш крестный путь вплоть до эмиграции. Привожу здесь данную мне им аттестацию, как объективную характеристику моей деятельности в белом движении, засвидетельствованную и подписанную военным агентом Делегации в Югославии, полк. Базаревичем за N 993: она дает мне право говорить правду.

«Широкое образование известного в медицинском мире врача, выдающиеся административные способности, больший опыт двух предшествовавших войн, превоз­могли все неустройства исключительного времени и исключительной по трудностям для Белой Армии работы. Столь необходимая врачебная помощь в частях мне подчинен­ных, благодаря деятельному, богато просвещенному на­чальнику, до последней минуты оставалась на должной высоте... Пытливый ум психиатра, в связи с незаурядным мужеством, в моменты боя заставлял каждый раз находить ученого доктора медицины в самых передних линиях с винтовкою в руках (положе­ния, из которых он выходил неизменно в числе последних, зачастую пролагая себе путь штыком и пу­лею). Многократно присоединялся с разрешения ближай­шего начальства к передовым разъездам или дозорам идущим на самую рискованную разведку...». «Так было во время русской гражданской войны. То же было и в Русско-Японскую войну 1904-1905 гг. Не изменяется характер деятельности и в дни Великой войны 1914 г.»

Не надо думать, что вся революция состоит из собы­тий крупных. Мелочи жизни играют свою роль и перепле­таются с событиями исторического значения. Когда мы уже висели на отлете из Киева в ноябре 1919 года, я отлично сознавал, что вся дореволюционная жизнь кончена. Главное, чем я жил до революции, была научная работа.

У меня была великолепная лаборатория и библиотека в моем санатории у платформы Чубинской. Такая же прекрас­ная агрономическая библиотека была и у моего отца в име­нии, в версте от меня.

Когда ограбили мой госпиталь, я выехал в Киев и вывез с собою самые лучшие приборы, как микроскопы, электрические приборы и проч. Но все мои коллекции и ог­ромная часть аппаратуры осталась там. Взял я и кое-какие вещи, в том числе великолепную виолончель, подлинного Страдивариуса. Был со мною и полный комплект одежды старорежимного образца: фрак, смокинг, сюртук и проч. Теперь, при новом порядке, это, конечно, были аттрибуты отжившего и можно было смело сказать, что они никогда больше не пригодятся. Научные приборы я перевез в фи­зиологическую лабораторию, где работал, а домашние вещи были в комнате, которую я снимал.

За несколько дней до отхода из Киева я отдал два своих цейсовских микроскопа на сохранение: своим ученицам-медичкам. Если бы я вернулся, я получил бы их обратно, если нет, все же они будут в хороших руках. Ведь микроскоп, с которым я работал всю жизнь, ста­новится как бы частью самого ученого.

А вот на комплект старорежимной одежды я иногда поглядывал с насмешкою. И однажды, когда во двор вошел татарин, скупавший старые вещи, я, спустил ему за гроши эти, на самом деле новые и хорошие вещи. Что­бы не напоминали о старых временах. Теперь ведь насту­пает век пиджачка с его демократической физиономией.

Когда я сказал татарину: «Бери, ведь все равно через неделю здесь будут большевики, а при них это не нуж­но», татарин весь сжался и тревожно спросил: «Как, не­ужели придут большевики?» И купил комплект буржу­азных предразсудков.

Более всего мне было жаль расстаться с моим вер­ховым конем, который, на Мазурских озерах нащупал у Гольдапа своими ногами брод и вывел меня с тран­спортом раненых на 58 подводах и половиною дивизион­ного лазарета из окруженного города. Коня купил у меня за 600 рублей мой «придворный» поставщик Берко и обе­щал лелеять его.

Уходя в скитания, я бросил взгляд на свою комнату. Она имела спартанскую физиономию. Посредине стоял гро­мадный простой стол, весь заваленный книгами, бумагами, а в углу были свалены приборы, реактивы и стояла при­слоненная к стенке винтовка.

Ничего мне не было жаль. Большевики все равно ожидовят и испаскудят русскую науку. Но в углу стоял мой Страдивариус и фагот, на котором я играл в опе­ре. Мне стало жаль виолончели и я ясно себе представил, как какой-нибудь еврейчик, не признающий буржуазного права собственности, будет на нем испражняться в каком-либо оркестре. А у меня было много приятелей оркестро­вых музыкантов, ибо я любил играть в оркестрах... Странным образом этот мой любимый инструмент по­слал мне о себе весточку; через много лет в эмигра­цию. Лет через десять я получил из Харбина письма от моей племянницы. Она поведала мне, как при отходе добровольцев её муж, князь Голицин, в Крыму был расстрелян большевиками. Она, особа энергичная и красивая женщина, стала пробираться в Сибирь, где были её род­ные, и с большими авантюрами проезжала через Харьков.

В молодости я был женат и у меня от этого бра­ка была дочь, которую я много лет не видал и встре­тился с нею уже, когда она окончила университет. Мы жили врозь, но встретились друзьями. Она осталась у большевиков и была врачем с хорошими знаниями. Моя пле­мянница ее разыскала, и та встретила ее очень мило. Но... любви покорны не только все возрасты, но и состояния, и даже большевики... И вот в это время моя дочь была невестой врача-большевика. Но самое характерное для этих нравов и времен было то, что во время пребывания у неё моей племянницы, моя дочь должна была скрывать ее от своего жениха...

Во время моей смертной борьбы с большевиками я ни­когда не питал к ним ненависти и даже не всегда питал презрение. Но когда я через много лет читал это пись­мо, чувство невыразимого отвращения охватило меня по отношению к этому животному, которое не только служило большевикам, но которого должна была бояться любимая им женщина, чтобы им не сделан был донос на нее. <...> Я проклял бы доносчика, которого должна была бояться кузина его жены. <...>

Однако моя племянница, героически пробравшаяся че­рез всю Сибирь, проездом через Киев пошла в мою бывшую квартиру и... видела мой Страдивариус мирно сто­явший у моих хозяев. Не пронюхали, видимо, мои приятели еврейчики, какое сокровище упустили они в своем неве­дении.

В моей безпокойной жизни, швырявшей меня по всем бедствиям моей Родины, я всегда считал, что такой чело­век как я, не должен быть связан с женщиною глу­боким чувством. И когда на моем пути попадались пре­красные женщины с чуткою душой, я своевременно отхо­дил от них. <...>

И вот, во времена керенщины - я ведь не был тог­да еще стар - я чуть-чуть не нарвался. На моем пути я встретил женщину, которая мне понравилась. И много мне пришлось бороться, чтобы отойти от неё благополучно.

Эта культурная, аристократическая семья, при матери вдове, попадала в затруднительные положения. Как-то раз я уз­нал, что мать находилась в большом затруднении и что ей надо три тысячи. У меня деньги были, тогда еще не обесцененные и я сейчас же предложил их ей. Я дал их совершенно просто, без всякого раздумывания. Потом эта умная и воспитанная женщина сказала мне однажды: «как это вы так просто, без всякой расписки дали эти деньги?»

Видите, какие были времена - даже дружеская помощь требовала расписок.

И все-таки я любил женщин и был всегда окру­жен своими ученицами <...>

Прошла война, прошла революция, и однажды мы сидели за ужином в хорошем ресторане, уже во времени эмиграции, когда столы снова были накрыты скатертями, и мы были в хорошем обществе. Шли мирные беседы. Мой взгляд случайно упал на страницу французского издания «Illustration». Там была гравюра, изображавшая на Нижегородской ярмарке комиссаров с их содержанками, так называемыми «содкомами». Я остолбенел: в одной из фигур я узнал свою бывшую приятельницу. Вот как швыряет карты революция. Я хорошо знал психологию этой интересной жен­щины! Променяла светское общество на комиссаров, ибо теперь были их времена. <...>

Загрузка...

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции»; Комитет «Нация и Свобода»; Международное общественное движение «Арестантское уголовное единство».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.
Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий

3. Вот как швыряет карты революция. ВЕРНУЛСЯ В СССР. ЛИЗАЛ ВСЁ, ЧТО МОЖНО И НЕЛЬЗЯ.......

Любопытно, а внавозной куче ЭВОЛЮЦИИ он тоже ничего не видел ? Или в соостветствующей куче контрреволюции ? "ЗАБЫТАЯ" АВТОРМ ЧАСТЬ БИОГРАФИИ: В августе 1945 подал ходатайство о разрешении возвращения на Родину и получения советского гражданства, в сентябре 1946 написал письмо И. В. Сталину с просьбой разрешить возвращение на Родину и предоставить возможность закончить свой научный труд. 1 февраля 1947 разрешение на возвращение в Советский Союз было получено. До 25 апреля 1947 работал в лагере Гродно консультантом санчасти. 2 мая 1947 прибыл в Харьков, со 2 июня 1947 работал старшим научным сотрудником биохимической лаборатории Украинского психоневрологического института, с 30 сентября 1949 — заведующим биофизической лабораторией данного института. 12 мая 1951 ВАК при Министерстве высшего образования СССР утвердила Н. В. Краинского в учёной степени доктора медицинских наук, а приказом по Украинскому психоневрологическому институту от 14 июля 1951 ему было утверждено (возвращено) учёное звание профессора.

ortodox / 26.10.2015

2. Re: «Я не вижу жемчужного зерна в навозной куче революции...»

А в чем разница между этим Краинским и большевиками, которых он ненавидел? Ведь он отличался только навыками иного поведения, а не мировоззрением? Он такой же атеист, так же презирает семью, так же далек от духа как и большевики. Просто человек старого воспитания при новой голове в которой стиранным образом сохранился царь.

Дмитриев / 26.10.2015

1. Как будто твоя судьба описана...

Хорошо бы эти воспоминания прочесть в семье с детьми, пока они еще внимают родителям...

Владимиръ / 24.10.2015
Николай Краинский:
Врангелиада
Севастополь осенью 1920 года
13.11.2020
«Великий русский Царь, полный ума и твердой воли»
Ко дню рождения Императора Николая II
18.05.2020
«Я не вижу жемчужного зерна в навозной куче революции...»
Личная жизнь во время революции
23.10.2015
Лицо Добровольческой армии
Глава из «Психофильма русской революции»
09.10.2015
Все статьи автора
Последние комментарии
Лукавнующие
Новый комментарий от Сергей Швецов
2020-11-29 13:37
«На Украине мы скоро будем наблюдать центробежную тенденцию»
Новый комментарий от грешник Вова
2020-11-29 12:44
«Разделение на красных и белых искусственно и опасно»
Новый комментарий от Сергей Швецов
2020-11-29 12:30
В 2021 году наступит голод «библейских масштабов»?
Новый комментарий от Коротков А. В.
2020-11-29 12:14
Добровольный мученик и гордец
Новый комментарий от Константин В.
2020-11-29 11:58
Про «собрание православных мирян» от
Новый комментарий от поп Андрей
2020-11-29 11:53
Благодарность Познеру от патриотов
Новый комментарий от Валерий
2020-11-29 11:26