Николай Семенович Лесков (1831 - 1895)
- самобытнейший писатель русский - прожил жизнь, полную «всяческих терзательств»:
тревог, борьбы, изнурительного труда, духовных исканий и обретений. В 1889 году
в ответ на упрек, что он «сделал недостаточно», Лесков писал: «Не видно ведь,
сколько талантов я получил от моего Господина и на сколько сработал? Это только
Он разберет. Может быть, я что-нибудь и зарыл, «закопал серебро Господина моего»,
но я шел дорогою очень трудною, - все сам брал без всякой помощи и учителя и
вдобавок еще при целой массе сбивателей, толкавших меня и кричавших: «Ты не так...
ты не туда... Это не тут... Истина с нами, - мы знаем истину». А во всем этом
надо было разбираться и пробираться к свету сквозь терние и колючий волчец, не
жалея ни своих рук, ни лица, ни одежды».
Религиозный философ и богослов Владимир Соловьев, хорошо знавший писателя, справедливо указал, что читатели Лескова «все сойдутся, конечно, в признании за ним яркого и в высшей степени своеобразного таланта, которого он не зарывал в землю, а также - живого стремления к правде».
Творчество Лескова позволяет взглянуть на писателя не только как на творца произведений, но и как на творца самого себя. В этом смысле он называет себя в одном из писем «добропостроенным» человеком: «Довольно и того, что я остался для знающим меня «добропостроенным и честным человеком».
Точка отсчета этой человеческой и писательской «добропостроенности» Лескова наметилась уже в его детстве. Начало собственного «родословия» писатель повел со священнических корней - и говорил об этом не без гордости - в «Автобиографической заметке»: «Род наш собственно происходит из духовенства, и тут за ним есть своего рода почетная линия. Мой дед, священник Димитрий Лесков, и его отец, дед и прадед все были священниками в селе Лесках, которое находится в Карачевском или Трубчевском уезде Орловской губернии. От этого села «Лески» и вышла наша родовая фамилия - Лесковы».
Знаменательно, что первым героем лесковской беллетристики стал сельский священник - отец Илиодор. В подзаголовке дебютного своего художественного произведения «Погасшее дело» (1862) (впоследствии: «Засуха») автор указал: «Из записок моего деда». Дед Николая Лескова умер еще до рождения внука, но будущий писатель знал о нем от отца и от тетки Пелагеи Дмитриевны: «всегда упоминалось о бедности и честности деда моего, священника Димитрия Лескова», - и, возможно, воплотил в первом литературном опыте некоторые его черты. Отец Илиодор - это настоящий батюшка для крестьян, живущий их жизнью, их нуждами; бескорыстный, доброжелательный, участливый, отечески заботливый.
В историю отечественной и мировой литературы Лесков вошел прежде всего как создатель галереи «святых и праведных» земли русской. Образы праведников явились художественным открытием писателя. И чем больше мы читаем о праведниках Лескова, тем больше проникаем в суть человеческой души и нравственности. Тип праведника является воплощением религиозно-нравственных представлений русского народа об идеальном человеке.
Важно обратить внимание на библейскую этимологию слова «праведник». Лесков использовал это слово-образ, чтобы представить тип человека, который, подобно «праведному» из Книги Бытие, мог сохранить свою страну от упадка и гибели. В предисловии к своему «праведническому циклу» писатель указал на народную легенду о том, что «без трех праведных несть граду стояния», то есть ни один русский город не выстоит, если в нем не будет хотя бы трех праведников. «У нас не переводились, да и не переведутся праведные, - был убежден Лесков. - Их только не замечают, а если стать присматриваться - они есть».
В противовес «замечаемому ныне чрезмерному усилению в нашем обществе холодного и бесстрастного эгоизма и безучастия» Лесков показывает «отрадные явления русской жизни», «сердца», что «были немножко потеплее и души поучастливее».
К числу библейских праведных, которые могли бы спасти город от гибели даже и малым числом, вне сомнений, следует отнести главного героя повести «Несмертельный Голован» (1880), буквально спасающего орловских горожан от «Божьей кары» - эпидемии: «Он сам почти миф, а история его - легенда». Парадоксальность в том, что правда, когда рассеялась окружающая Голована дымка легендарности, в реальной действительности оказалась даже невероятнее самой легенды: «Они <праведники - А. Н.-С.> невероятны, пока их окружает легендарный вымысел, и становятся еще более невероятными, когда удается снять с них этот налет и увидать их во всей их святой простоте». Смысл этой «невероятности» в том, что праведник отделен, отличен от обычного человека: будучи всегда рядом с людьми, будучи готовыми в любую минуту прийти на помощь ближнему, праведники в то же время как бы и из другого - совершенного мира - пришедшие потрудиться в мире несовершенном. Занятие Голована его большим молочным хозяйством выглядит буднично и абсолютно «негероично». Лесков не «героизирует» своих праведников и даже «приземляет» их, показывает «бытовыми людьми», однако образ от этого не снижается, автор доказывает возможность спасения в миру. Так и хозяйствование Голована - предмет его неустанных забот - можно рассматривать в русле православной традиции «труженичества во Христе» как особого пути к достижению святости, представленного в истории русской духовной жизни преподобными Феодосием Печерским, Сергием Радонежским. Голован, подобно женщине, буквально вскармливает - «питает» - молоком из собственного «недра» всех больных и нуждающихся. Известно: «Не хлебом единым жив человек», - но и без хлеба он не живет. Голован «ломал хлеб от своей краюхи без разбору каждому, кто просил». И погиб герой, которого считали «несмертельным», в огне, «спасая чью-то жизнь или чье-то добро».
Именно добротворящей силой праведнического подвижничества одухотворяется все творчество Лескова. Праведность как вечное стремление жить совершенной духовной жизнью по заповедям любви, добра и милосердия нашла в творчестве Лескова наиболее полное художественное выражение.
В конце жизни писатель выстрадал свое понимание истины - в «раскрытии сердца», в «просветлении духа», «отверзании разумения». «Чей я? - размышлял Лесков. - Хорошо прочитанное Евангелие мне это уяснило, и я тотчас же вернулся к свободным чувствам и влечениям моего детства... Я блуждал и воротился, и стал сам собою - тем, что я есмь».
Готовясь пройти в «выходные двери» последнего странствия, он паковал свой духовный багаж, в котором «не значили ничего ни имения, ни слава, ни родство, ни страх». Лесков постиг, что значат слова: «Ты во мне, и я в Тебе, и Он в нас». «Во всей жизни только и ценны эти несколько мгновений духовного роста - когда сознание просветлялось и дух рос». Писатель познал, что «в делах и вещах нет величия» и что «единственное величие - в бескорыстной любви».
Восстанавливая на склоне лет давно угасшую переписку с сестрой Натальей Семеновной, ставшей в монашестве «сестрой Геннадией», Лесков писал: «в общении людей вижу большую для них пользу, а в отчуждательстве и прекращении сношений - явный и очевидный вред». Ранее не любивший поздравлений с днем рождения - с «нарастанием лет», теперь он растроганно благодарит сестру за поздравление с 64-й его годовщиной - всего за несколько недель до смерти: «Ведь чуть было не растерялись совсем! Ну и хорошо! Значит, и в новом существовании друзьями встретимся. Хорошо!»
«Пустого и незначительного» в отношениях с людьми для писателя не существовало: все было ценно, требовало внимания снисхождения, участия.
Когда дни Лескова были уже сочтены - 12 февраля 1895 года - в «прощеное воскресенье» - день, в который православным «положено каяться друг перед другом во взаимно содеянных грехах и гнусностях», к дому писателя пришел, не решаясь переступить порог, «злейший его враг и ревностный гонитель, государственный контролер в министерском ранге» Тертий Филиппов. Сцену их встречи Лесков взволнованно передавал сыну Андрею: «- Вы меня примете, Николай Семенович? - спросил Филиппов.
- Я принимаю всех, имеющих нужду говорить со мною.
- Перечитал я вас всего начисто, передумал многое и пришел просить, если в силах, простить меня за все сделанное вам зло.
И с этим, можешь себе представить, опускается передо мною на колени и снова говорит:
- Просить так просить: простите!
Как тут было не растеряться? А он стоит, вот где ты, на ковре, на коленях. Не поднимать же мне его по-царски. Опустился и я, чтобы сравнять положение. Так и стоим друг перед другом, два старика. А потом вдруг обнялись и расплакались... Может, это и смешно вышло, да ведь смешное часто и трогательно бывает <...> все-таки лучше помириться, чем продолжать злобиться <...> Я очень взволнован его визитом и рад. По крайней мере кланяться будем на том свете».
В последние годы писатель страдал тяжелым недугом сердца. Первый приступ болезни он испытал на лестнице суворинской типографии, где печаталось Собрание сочинений Лескова, 16 августа 1889 года - в день, когда узнал о цензурном аресте шестого тома его сочинений. С тех пор писатель постоянно ощущал «истому от дыхания недалеко ожидающей смерти», сжился с мыслью о ней. «Распряжки», как он называл, и «вывода из оглобель» Лесков не страшился. Затронув вопрос о неизбежном, старался ободрить и близкого человека: «Может быть, так легко выпряжешься, что и не заметишь, куда оглобли свалятся». Однако писатель не мог не думать о «великом шаге».
Склонность «заглядывать за край того видимого пространства, которое мы уже достаточно исходили своими ногами», он все чаще обнаруживал во многих беседах и письмах последних лет. Одно из них - к А.С. Суворину от 30 декабря 1890 г. : «Я получил ваше приглашение, Алексей Сергеевич, - встретить с вами новый, 1891 год. Благодарю вас за внимание и ласку и приду к вам. <...> никому не ведомо - придется ли нам еще раз встретить этот день на этой планете... Радуюсь за вас, что мысль о «великом шаге», по-видимому, все сильнее дружится с вами и даже, быть может, уже «сотворила себе обитель в вас»... На свете есть много людей, которые ее боятся и гонят от себя, а как это жалостно и как напрасно! Она очень сурова, но как только сроднишься с нею, так она словно будто делается милостивее... А между тем в ней кроется самая могущественная сила утешения и усмирения себя. Кроме смерти, в известном возрасте все становится очень мелким и даже не волнует глубоко. У аскетов читал, от вдумчивых стариков слыхал, и Лев Николаевич <Толстой> мне сказывал, что самое нужное - это смириться (то есть войти в лады) с мыслью о неизбежности смерти. Я с нею ложусь и встаю давно, и с той поры как сжился с нею - увидел свет: мне все стало легче, и в душу пришла какая-то смелость, до сих пор неизвестная».
Так, по крайней мере, в теории смерть не страшила. Писатель имел «ясную веру в нескончаемость жизни» - это был большой шаг к моменту постижения «истины в последней инстанции». «Но, - писал Лесков Л.Н. Толстому, - как ни изучай теорию, а на практике-то все-таки это случится впервые и доведется исполнить «кое-как», так как будет это «дело внове».
Хотелось преступить последнюю черту с достоинством, сохранив «бодрость душевную - бодрость ума и живость чувства», как «доберегла» эти качества до 85 лет Татьяна Петровна Пассек - писательница и журналистка (о ней Лесков написал теплую статью). По слову писателя, эта «литературная бабушка» «умерла молодцом! - «Уплыла»... В свою последнюю ночь она попросила сыграть ей на гитаре: «Хорошо... Я плыву... Перебирай аккорды гитары!... Жила умницей и «уплыла» во всем свете рассудка».
«Все чувствую, как будто ухожу...», - говорил о себе Лесков. Но, и покидая юдоль земную, писатель сохранял свое удивительное жизнелюбие, особенно ценил, как последние лучи заката, дружескую беседу, общение с близкими, малейшее радостное проявление жизни вокруг себя.
Сын его - Андрей Николаевич - вспоминал, как привел своего собственного сына - внука писателя - поздравить дедушку с именинами и с 64-й годовщиной, которая стала последней в жизни Николая Семеновича Лескова: «4 февраля, в день «списателя канонов» Николы Студийского, в шестьдесят четвертую годовщину рождения Николая Лескова, поздним утром на мягкой оттоманке у него сидел пришедший поздравить деда 2-х с половиной - летний его внук.
Лесков был неузнаваем. Забывая все свои недуги, он ползал по ковру, умиленно поднимая и подавая младшему из Лесковых вещицы, которые последний святотатственно брал со святая святых - с писательского письменного стола! Случайные гости, не веря своим глазам, дивились благорастворенности, светившейся в обычно гневливых глазах хозяина. Сколько бы раз внук ни бросил только что поданную ему дедом безделушку, тот торопился сам разыскать ее на полу и снова вручить баловнику. Попытки невестки, опасавшейся утомить больного свекра, увести сына вызывали горячий протест и трогательные просьбы старика побыть у него подольше».
Лесков был поистине живым человеком и горел полнотой жизни - не только в кругу домашнем, но и в общественном, литературном - до последнего вздоха. Современники, близкие к Лескову в его последние годы, запечатлели портрет человека, «никогда не знавшего душевного или умственного успокоения»: «он искал, находил, критиковал - и уходил искать лучшего». Это свое неуемное стремление к обретению истины писатель передавал и близким людям, и большой семье своих читателей. Так, обращаясь в 1892 г. к приемному сыну Б.М. Бубнову, Лесков писал: ««Кто ищет - тот найдет». Не дай Бог тебе познать успокоение и довольство собою и окружающим, а пусть тебя томит и мучит «святое недовольство»«. Не случайно академик Д.С. Лихачев считал, что Лесков принадлежит к числу писателей, которые имеют «огромное значение для нравственного формирования человека, воспитывают в юности, а потом сопровождают всю жизнь».
«Когда, бывало ни зайдешь к нему в его маленькую уютную квартирку на Фурштадской, - вспоминал критик М.О. Меньшиков, - всегда застанешь его чем-нибудь взволнованным, расстроенным или восхищенным: каждая низость в общественной жизни делала его больным на несколько дней <...> зато и каждый признак свежей, чистой жизни в литературе, политике, обществе приводил его в умиление: он радовался, как ребенок, и «носился», как говорится, с хорошею новостью, спеша всем ее сообщить и расславить.
К молодым писателям, обнаруживающим дарование, он питал просто отеческую нежность: он первый писал им письма, приглашал их к себе и часто захваливал до преувеличения <...>
В Лескове, который по возрасту и заслугам мог бы считать себя «литературным генералом», не было и тени этого противного генеральства: он был необыкновенно для всех доступен и со всеми одинаково прост и любезен».
Писатель был скромен и не любил помпезного шума вокруг своего имени. В наступившем 1895 году исполнялось 35 лет его литературной работы. Ранее Лесков отклонял перспективы празднования и двадцатилетнего, и тридцатилетнего юбилеев его служения литературе. В письме 1890 г. в редакцию газеты «Новое время» писатель просил «оставить без исполнения» мысль об устройстве «юбилейного праздника»: «С меня слишком довольно радости знать, что меня добром вспомянули те люди, с которыми я товарищески жил, и те читатели, у которых я встретил благорасположение и сочувствие. «Сие едино точию со смирением приемлю и ничего же вопреки глаголю». А затем я почитаю мой юбилей совершившимся и чрезвычайно удобно и приятно для меня отпразднованным». А в начале 1895 года писатель посылает письмо редактору «Исторического вестника» С.Н. Шубинскому: «Уважаемый Сергей Николаевич! Очень может быть, что к вам обратятся с какими-нибудь предложениями по поводу исполнения 35 лет моих занятий литературою. Сделайте милость, имейте в виду, что я не только не ищу этого (о чем, кажется, стыдно и говорить), но я не хочу никого собою беспокоить, и не пойду ни в какой трактир, и у себя не могу делать трактира. А поэтому эта праздная затея никакого осуществления не получит, и ею не стоит беспокоить никого, а также и меня. Преданный вам Н. Лесков».
Болезнь Лескова как будто отпустила, и 13 февраля 1895 года, в «чистый понедельник», на первой неделе великого поста, писатель посетил выставку картин «передвижников», открывшуюся в залах Академии художеств. Здесь был помещен его портрет кисти В.А. Серова. Во время работы художника над портретом писателя тот с радостью и шутливой гордостью делился первыми впечатлениями: «Я возвышаюсь до чрезвычайности! Был у меня Третьяков и просил меня, чтобы я дал списать с себя портрет, для чего из Москвы прибыл и художник Валентин Александрович Серов, сын знаменитого композитора Александра Николаевича Серова. Сделаны два сеанса, и портрет, кажется, будет превосходный».
Однако на выставке портрет смутил писателя, произвел на него тяжелое впечатление: изображение было помещено в черную раму, которая показалась мнительному Лескову почти траурной. Чтобы развеять мрачные мысли и предчувствия, он морозным днем отправился на прогулку в Таврический сад - в любимую свою «Тавриду», с удовольствием вдыхал полной грудью свежий воздух - и простудил легкие: «непростительная неосторожность», как заметил впоследствии доктор.
21 февраля (5 марта) 1895 г. в 1 час 20 минут сын Андрей нашел Лескова бездыханным. Писатель скончался так, как ему и желалось, во сне: без страданий, «без слез, без визгов и без поповского бормотания».
В чине православного отпевания есть слова о безобразии смерти: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и вижду во гробе лежащую по образу Божию созданную нашу красоту безобразною, бесславною, не имущею вида». Лицо же Лескова, по воспоминаниям современников, приняло самое лучшее выражение, какое у него было при жизни: выражение вдумчивого покоя и примирения. Он «отрешился от тела скоро и просто»... Сбылось моление о «мирной и непостыдной кончине живота нашего»...
В «Посмертной просьбе» Лесков просил похоронить его «самым скромным и дешевым порядком», «по самому низшему, последнему разряду»; не устраивать церемоний и не произносить никаких речей; не ставить на могиле «никакого иного памятника, кроме обыкновенного, простого деревянного креста. Если крест этот обветшает и найдется человек, который захочет заменить его новым, пусть он это сделает и примет мою признательность за память. Если же такого доброхота не будет, значит, и прошло время помнить о моей могиле».
Ранее - в одном своем «критическом этюде» - Лесков замечал, что как-то «не по-русски» придавливать могилу «каменным памятником»: «скромному и истинно святому чувству нашего народа глубоко противно кичливое стремление к надмогильной монументальности с дутыми эпитафиями, всегда более или менее неудачными и неприятными для христианского чувства. <...> Наш же русский памятник, если то кому угодно знать, - это дубовый крест с голубцом - и более ничего. Крест ставится на могиле в знак того, что здесь погребен христианин <...> русских простолюдинов камнями не прессуют, а «означают», - заметьте, не украшают, а только «означают» крестом».
В заключительном пункте своего завещания Лесков писал: «прошу затем прощения у всех, кого я оскорбил, огорчил или кому был неприятен, и сам от всей души прощаю всем все, что ими сделано мне неприятного, по недостатку любви или по убеждению, что оказанием вреда мне была приносима служба Богу, в Коего и я верю и Которому я старался служить в духе и истине, поборая в себе страх перед людьми и укрепляя себя любовью по слову Господа моего Иисуса Христа».
На письменном столе Николая Семеновича остался Новый Завет, раскрытый на словах послания апостола Павла: «Знаем, что когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворный, вечный...»
«Думаю и верю, что «весь я не умру», - писал Лесков за год до смерти. - Но какая-то духовная постать уйдет из тела и будет продолжать вечную жизнь».
В самом деле, Лесков живет с нами. Место его сочинений не в уютном музее и не на пыльной полке архивариуса. Писатель самобытный и мудрый, неукротимый и яркий стремится пробудить в людях «искру разумения о смысле жизни», открывает перед читателями новые возможности сотворчества, необозримые духовные перспективы самопознания и самосовершенствования.
Алла Анатольевна Новикова-Строганова, доктор филологических наук, профессор, город Орёл
