Источник: Бюро Постышева
Фото: postyshev.com
ДМИТРИЙ МЕЛЬНИКОВ
Родился в 1967 году в Ташкенте. Окончил филологический факультет Ташкентского государственного университета.
Стихи публиковались в журналах: «Знамя», «Звезда Востока», «Новый журнал», «Литературная газета», «Москва», «Плавучий мост»; творчество отмечено премиями журналов «Москва» и «Плавучий мост».
Работал литературным редактором в московских издательствах.
Автор поэтических сборников «Иди со мной», «Родная речь».
Живёт в Москве.
* * *
Есть край один на плоскости случайной,
как будто бы холодный и печальный,
всё то же небо серое над ним,
всё так же стелется по ветру дым
из труб печных, — здесь топят даже летом,
и женщина, встающая со светом,
гремит в колодце цинковым ведром,
цепь лязгает, ведро стучит о стенки,
и мальчик прожигает на коленке
газету лупой, кошка бьёт хвостом
и щурится на солнце, а потом
всё это исчезает за дождём.
Есть край один, куда душа моя
была занесена невесть откуда,
из безначальной тьмы небытия,
и этот край мне явлен был, как чудо.
А жизни смысл и вся свобода воли
на деле в том, чтоб утром выйти в поле
и видеть, как синеют васильки,
и на простор глядеть из-под руки.
* * *
Ангелы имеют вес,
и не только в горнем мире,
так же музыка небес
ночью бродит по квартире,
наклоняется к тебе,
на постели тихо спящей,
так же ты к моей судьбе
и душе моей пропащей
наклонилась, подняла,
словно бабочку за крылья,
отлепила от стекла,
и бесстрашно, без усилья
отряхнула ото сна —
сердцу девы нет закона.
Под Москвой стоит весна,
как войска Наполеона.
Не уезжай из Ниневии
1
Не уезжай из Ниневии —
здесь обретешь бессмертие,
не нарушай благолепие
нашего милосердия.
2
Лёгкой светящейся тенью тяжёлого
хищного вымаха птиц
с хрустом пронзает сплав меди и олова
жёлтые головы львиц.
3
Вечно целовать тебя — слишком мало,
страстно ревновать тебя так нелепо,
львиная охота Ашшурбанипала
с варварскою помпой уходит в небо,
звери попадают под колесницы,
гибнут под ударами длинных копий,
горизонт закатный дрожит, дымится,
на песке расходятся пятна крови,
бледною рукою стены касаясь,
ты стоишь у камня, что служит дверью,
милая, любимая, не уезжай из
междуречья нашего, межреберья,
я теперь хочу, чтобы ты узнала:
больше нет Ниневии здесь и в небе,
львиная охота Ашшурбанипала —
это лишь фигуры на барельефе,
расточились в прах все жители града,
тьма вокруг черней самой лучшей басмы,
не хочу, чтоб ты просыпалась рядом
с черепом царя в погребальной маске.
* * *
Как будто зима происходит с тобой,
и возится мышь за печною трубой,
и в сумерках кошка чихнула,
и кофта сползает со стула.
Как будто с тобой происходит зима,
как будто бы снова ты пьян без вина,
а только своею виною.
Зима управляет страною,
и водит по улицам белым полки,
и красное солнце стоит у реки,
и ветер сгоняет слезу со щеки,
и лед намерзает на глобус,
и ты забегаешь в автобус,
и видишь на стеклах морозный узор,
и слышишь сквозь дрёму пустой разговор,
и едешь куда-то навстречу судьбе,
которая так благосклонна к тебе,
что даже становится страшно,
но это не важно. Не важно.
А важно — зима собирает полки,
и то, что отёрла слезу со щеки,
как ангел, ниспосланный Богом,
и то, что дорога, дорога.
Зима с тобой
* * *
От капустного листа
и чернеющего поля —
всё знакомые места,
непонятные до боли.
Церковь, рядом магазин,
жизнь направо, смерть налево,
голые персты осин
молча указуют в небо.
Надвигается зима,
она будет дольше прежней,
снова внутренняя тьма
будет спрашивать у внешней:
Кто Ты, русский Бог живых,
и Тебе какое дело
до печали остальных,
в ком душа не уцелела?
Будут ходики стучать,
лисы бегать через реку,
снова будет Бог молчать,
отвечая человеку.
* * *
Эта женщина некрасива,
у неё некрасивые дети,
интересная жизнь,
монологи о триолете.
Что такое канцона или секстина,
октава, рондо, лимерик?
Она выходит из карантина
на тёплый песчаный берег,
она читает американцев,
по работе — русские книги,
в закатных протуберанцах
роятся чаячьи крики,
«Вылезай из воды», — говорит она сыну.
«Стоппард, конечно, новатор», —
она думает. Муж достаёт из машины
сумку-рефрижератор,
откупоривает бутылки,
режет кусками сыр,
муж у неё молодой и пылкий,
как киношный Шекспир,
жаль, он тоже покроется смертью и тленом,
впрочем, как мы с тобой,
она сушит волосы маленьким феном,
она мажет веки французским кремом
из баночки золотой.
Квартира
* * *
Ей кажется, что в дом забрался вор.
Она выходит в тёмный коридор,
идёт к двери, вздыхая еле-еле,
запахивая на ходу жакет,
мешком висящий на эфирном теле,
и тихо сквозь неё струится свет,
вещественный, как мёртвый эпителий, —
на столик, за который мне не сесть,
на выбитый паркет, на зеркала,
ей кажется, что в доме кто-то есть,
возможно, тот, кого она ждала,
и медленно она идет назад,
садится в кресло, закрывает книгу
и раскрывает синие глаза,
как самую последнюю улику.
Она жива. Читает без очков
и ждёт меня в потустороннем мире,
где смерть пугает только новичков
и дважды два, конечно, не четыре.
* * *
К горячей ладони ладонь приложу,
ты знаешь, я всё-таки это скажу,
касаемо жизни и смерти,
о том, что в закрытом конверте
идет с непроставленной датой письмо,
о том, что, конечно, всё кончится, но
останутся примулы эти,
и будет ромашку и сизый осот
над местом, где мертвый мой голос живет,
качать ветерок на рассвете.
Ты помнишь ту церковь с Матроной в стене?
Лебяжьим крылом на заросшем холме
она над полями парила.
Ты помнишь, что ты говорила?
О том, что в тумане не видно креста,
о том, что от стенки идёт теплота,
о том, что нас точно услышит
вот эта, которая дышит,
уставшая женщина с кротким лицом,
одетая в бедную ризу.
И вечный покой окружал нас кольцом,
и голубь ходил по карнизу.
* * *
Нарисуй, дружок, голубое небо,
там, где пасха мёртвых под снегом белым,
где свернулся ёжиком деда Глеба,
и бабуля Маша совсем истлела.
Нарисуй, дружок, на заборе горе,
на заборе горе в пределах стужи,
это ничего, что слеза во взоре,
если не заплакать — гораздо хуже.
Напиши, дружок, на своей печали,
как они живые тебя встречали,
как они на солнышке летнем грелись
под широколиственный мерный шелест,
как он гладил ей бронзовые руки,
как он говорил ей: «Моя Маруся»,
как все пела бабуш