Лучшим из романов русского периода творчества Владимира Набокова, наряду с «Защитой Лужина» считается «Подвиг», включающий некоторые автобиографические элементы, в частности, период обучения главного героя в Кембридже. На наш взгляд этот приём понадобился автору для обозначения непременного «перевоплощения», как бы слияния писателя со своим персонажем. Ничего «швейцарского» в происхождении Набокова не было, равно как и Швейцария появляется в географии адресов писателя лишь после переезда из США и является его последним адресом. Тем не менее, в романе «Подвиг» тема русских швейцарцев и их швейцарских родственников доминирует (помимо упомянутых автобиографических элементов романа). «Рослый швейцарец с пушистыми усами, воспитывавший в шестидесятых годах детей петербургского помещика» – так выглядел дед главного героя романа «Подвиг», память о коем после его кончины «годами сохранялась в грузном кожаном альбоме; в его время снимали со вкусом, с расстановкой, это была операция не шуточная, пациент должен был замереть надолго, – ещё не пришло, вместе с моментальной фотографией, разрешение на улыбку». И только в тысяча девятьсот восемнадцатом году швейцарский дедушка «исчез окончательно, ибо сгорел альбом, сгорел стол, где альбом лежал, сгорела и вся усадьба, которую, по глупости, спалили целиком, вместо того чтобы поживиться обстановкой, мужички из ближней деревни».
Самыми известными русскими швейцарцами слыли шоколадные петербургские короли братья Конради. Самым распространенным, переходившим к старшему сыну от отца, именем обширного семейства Конради считалось имя Морис, в православии – Маврикий или же, Мартын. Именно этим именем озадачивает читателя своего романа «Подвиг» Набоков, словно подводя в финале – «швейцарцу после того убийства в женевском кафе не дадут визы» – к мысли о ещё одном швейцарском подвиге, объединившем всю русскую эмиграцию. Тогда в поддержку Мориса Конради, застрелившего в марте 1923 года в лозаннском кафе советского посла Вацлава Воровского, высказался цвет русского литературного зарубежья: И.А. Бунин, И.С. Шмелев, Д.С. Мережковский (последний выведен Набоковым в романе «Дар»). Большего единодушия, как в поддержке Мориса Конради, русская эмиграция впоследствии уже не знала… В его защиту, по мнению исследователей, выступили и правые, и умеренные, и даже левые противники большевиков, и республиканцы, и монархисты, и кирилловцы, и николаевцы.
Набоков, тщательно маскируя, как бы размывая четкость географических очертаний, все-таки поселяет своего Мартына в горной деревушке чуть выше Лозанны. Заметим в скобках, что семейство Конради было выходцами из противоположной части Швейцарии – деревни Андреер (Andreer) в кантоне Граубюнден, граничащем с княжеством Лихтенштейн.
И всё-таки, «швейцарских дедушек» мятежные деревенские мужички спалили не всех. Представитель рода Конради, сохранившийся до наших дней, «замер надолго», но уже с допустимой улыбкой вместе с приятелем – шахматным партнером – князем Александром Александровичем Мурузи, родным братом графини Марии Александровны Келлер, рождённой княжны Мурузи, супруги легендарного командира генерала Фёдора Артуровича Келлера. Известный сумской фотограф – отставной поручик, москвич Макашов – попросил приятелей, посетивших его ателье в начале 1900-ых, принять те позы, в которых обычно они замирают над шахматной доской или же, при решении или составлении шахматных задач – излюбленного времяпровождения аристократии.
Рослый обладатель «пышных усов» на снимке – Эмиль Юльевич Конради, крёстный отец невестки четы Келлер, черниговской дворянки Татьяны Демьяновны Галчун, супруги Бориса Фёдоровича Келлера, автора фотоальбома, посвящённого военным свершениям отца-генерала.
На фото: Э.Ю. Конради и князь А.А. Мурузи. 1904 г. Из архива Елены Кудряшовой, Петербург
В романе «Дар» Набоков, с автобиографической точностью выделяет, словно расставляя на условном пьедестале, три журнала – литературные «Звезда», «Красный Огонек» и шахматный журнальчик «8 х 8»; из коих главный герой предпочитает последний, «радуясь человеческому языку задачных диаграмм». «Не только отменно разбираясь в задачах, но будучи в высшей мере одарен способностью к их составлению», сам автор романа «Дар», откуда взята нами цитата, «в этом находил и отдых от литературного труда, и таинственные уроки. Как литератору, эти упражнения не проходили ему даром. Шахматный композитор не должен непременно хорошо играть».
По откровенному признанию, Набоков играл весьма посредственно и неохотно. «Его утомляла и бесила дисгармония между невыносливостью его шахматной мысли в процессе борьбы и тем восклицательным блеском, к которому она прорывалась. Для него составление задачи отличалось от игры приблизительно так, как выверенный сонет отличается от полемики публицистов». Очевидно, начиналось с того, что, «вдруг, от внутреннего толчка, неотличимого от вдохновения поэтического, ему являлся диковинный способ осуществления той или иной изощренной задачной идеи (скажем, союза двух тем, индийской или бристольской – или идеи вовсе новой). Некоторое время он с закрытыми глазами наслаждался отвлеченной чистотой лишь в провидении воплощенного замысла; потом стремительно раскрывал сафьяновую доску и ящичек с полновесными фигурами, расставлял их начерно, с разбега, и сразу выяснялось, что идея, осуществленная так чисто в мозгу, тут, на доске, требует – для своего очищения от толстой резной скорлупы – неимоверного труда, предельного напряжения мысли, бесконечных испытаний и забот, а главное – той последовательной находчивости, из которой, в шахматном смысле, складывается истина».
Набоков словно дает двойной мастер-класс: литературный и по составлению шахматных задач: «Еще два-три очистительных штриха, еще одна проверка, – и задача была готова. Ее ключ, первый ход белых, был замаскирован своей мнимой нелепостью, – но именно расстоянием между ней и ослепительным разрядом смысла измерялось одно из главных художественных достоинств задачи, а в том, как одна фигура, точно смазанная маслом, гладко заходила за другую, скользнув через все поле и забравшись к ней под мышку, была почти телесная приятность, щекочущее ощущение ладности. На доске звёздно сияло восхитительное произведение искусства: планетариум мысли. Все тут веселило шахматный глаз: остроумие угроз и защит, грация их взаимного движения, чистота матов (сколько-то пуль на столько-то сердец); каждая фигура казалась нарочно сработанной для своего квадрата; но может быть очаровательнее всего была тонкая ткань обмана, обилие подметных ходов (в опровержении которых была еще своя побочная красота), ложных путей, тщательно уготовленных для читателя».
В мелочах, следуя шахматной манере письма, Набоков прятал в своей прозе главное («вы так хорошо себя запрятали, что потеряли себя»). Устами персонажа, сохранившего едва уловимые черты героя романа Достоевского «Идиот» как бы в развитии действия (точнее бездействия) после финала, писатель утаил от соперника (критика) главное: «…среди всякого вранья я нечаянно проговорился, – всего два-три слова, но в них промелькнул краешек истины, – да вы по счастью не обратили внимания». На наш, вероятно тоже ошибочный взгляд, этот «краешек» заключен в том, что «иначе чем в образе собственного креста смерть мыслить не возможно». Персонаж Набокова, некое продолжение главного героя «Идиота», словно вернувшегося (скорее принудительно бежавшего) туда, откуда прибыл в Россию из… Швейцарии по Петербургско-Варшавской железной дороге в вагоне третьего класса на полвека ранее, не безошибочно допускает, что вопрос о существовании Бога заботит современного ему «шер мосье» как если бы речь шла о сладком горошке или футбольных флажках. И тот ночной нечеловеческий вопль прозрения и умопомрачения в одночасье – удар истины – перекочевал от Достоевского к Набокову в облике очередной литературной шахматной партии, когда незыблемо черно-белые фигуры предстоят друг другу, но через несколько мгновений их позиция на пространстве доски становится по-авторски уникальной.
Не антагонистом, пускай, даже, отмеченным кавычками, Достоевскому Владимир Владимирович Набоков оказался на исходе первой четверти 21 века в предлагаемых очередной сменой системы международных отношений обстоятельствах. Богоискательство на просторах публично отрекшегося от Христа ещё в прошлом веке коллективного запада, ныне мнящего себя «цветущим садом», (коим принято считать как раз чеховскую Россию!), в отличие от «диких джунглей» (заметим, право славящих ныне Христа), требовало тщательно продуманной литературной маскировки в форме изощренных шахматных задач, где коню позволено совершать неожиданные временные скачки, а пешке, задыхаясь от стремительности развития действия, примерять облачение ферзя. Особенно, если ситуация такова, что число персонажей для поддержания диалога минимально, исключая героиню в потустороннем мире в Ultima Thule (из «Весны в Фиальте») – главе из незаконченного романа, над которым Набоков работал до отъезда в Америку (где ему предстояло двадцать лет подряд писать исключительно по-английски), впервые опубликованной в «Новом журнале» ном.1 в Нью-Йорке в 1942 году. В упомянутой главе речь идет о положении человека на границе познания, в предстоянии смерти: «…то главное во мне, что соответствует главному в мире, не подлежит телесному трепету…». Но самая страшная (по мнению персонажа) мысль изречена в финале этой набоковской задачи: «Поскольку ты отныне сияешь во мне, я должен беречь свою жизнь. <…> Я обречён с нищей страстью пользоваться земной природой, чтобы себе самому договорить тебя и затем положиться на свое же многоточие…». Прямолинейно прорезав пространство ладьей (турой) времени и сделав условный «шах», уже можем считать тот мнимый «цветущий сад» скорее античным северным краем света – тем самым унылым островом Ultima Thule… Тайна же заключена в том, что сокровище лежит на востоке, но есть ли в нём хоть один топаз – так и осталось набоковским вопросом.
Исследовав нищую страсть, нашедшую благодатную почву на покидающем Христа пространстве вне России (впрочем, как и внутри нее), писатель, по праву русского прикоснувшийся к письмам о борьбе со страстями Святителя Феофана Затворника, преображает не только низменный порок, но, даже, преступление, в высшую добродетель подвига в романе «Подвиг». Напомним, что Морис Конради был оправдан на судебном процессе. Не безынтересно, что как бы вскользь, но, подобно не выезжавшему из советской России Михаилу Афанасьевичу Булгакову (запись в дневнике об убийстве Морисом Конради советского дипломата в Швейцарии), персонаж Набокова отмечает, что может быть в советскую Россию «швейцарцу после того убийства в женевском кафе не дадут визы». Как бы втягивая в круговорот подвига и то швейцарское убийство… Вновь в скобках отметим, что Михаилу Булгакову визы за границу настойчиво не давали. И здесь же в финале: «Выяснилось только одно: нужно терпение, нужно ждать». Терпение – одна из высших христианских добродетелей.
Чуждаясь нарратива, Владимир Набоков умело растворил в своей прозе известное и современному русскому школьнику, и дореволюционному гимназисту предостережение Феофана Затворника о том, что нас увлекает просвещённая Европа. «Да, там впервые восстановлены изгнанные было из мира мерзости языческие; оттуда уже перешли они и переходят, и переходят и к нам. Вдохнув в себя этот адский угар, мы кружимся, как помешанные, сами себя не помня. И припомним двенадцатый год: зачем это приходили к нам французы? Бог послал их истребить то зло, которое мы у них же переняли. Покаялась тогда Россия, и Бог помиловал ее. А теперь, кажется, начал уже забываться тот урок. Если опомнимся, конечно, ничего не будет; а если не опомнимся, кто весть, может быть, опять пошлет на нас Господь таких учителей наших, чтобы привели нас в чувство и наставили на путь исправления».
Трагедии русского шахматного (это относительное прилагательное возьмём мысленно в условные скобки) гения вне России посвящен роман «Защита Лужина» – очередная разыгранная партия на тему «что могло быть после» «Идиота» Достоевского, когда из человека вынули душу, но зато удесятерили в нем дух: «А вместе с тем, он не производил впечатления умалишённого – о нет, совсем напротив! – в его странно рассыревших чертах, в неприятном сытом взгляде <…> чуялась какая-то сосредоточенная сила, и этой силе не было никакого дела до дряблости и явной тленности тела, которым она брезгливо руководила». Между прочим заметим, что итальянский психиатр у Набокова (в отличие от Достоевского) сам умирает от сердечного удара, добившись не без применения гипноза исчерпывающего ответа о причине того «ночного удара истины», общего для персонажей обоих писателей. Здесь же отметим, что Святитель Николай Сербский был свидетелем тому, как из Европы «выпорхнула душа».
Семилетний мальчик Лужин, впервые наблюдающий шахматную партию одноклассников «с раздражающей завистью, с зудом неудовлетворенности» и старающийся понять, «где же те стройные мелодии, о которых говорил музыкант», вдруг неясно чувствует, что каким-то образом он «ее понимает лучше, чем эти двое, хотя совершенно не знает, как она должна вестись, почему это хорошо, а то плохо, и как надобно поступать, чтобы без потерь проникнуть в лагерь чужого короля». Этому мальчику-Лужину посвящен трагический роман о русском гроссмейстере вне Отечества, погрузившемуся в свой обособленный и неприступный мир шахмат, являющийся творческой компенсацией потери детского райского сада…
Надежда Миллер-Христева, православная публицистка, Киев
На верхнем фото: Владимир Набоков играет в шахматы с супругой Верой
