«Последний Государь»

Одной из наиболее обсуждаемых и острых тем в последние годы остается тема, связанная с отречением Императора Николая Александровича. Ее «долговечности» во многом поспособствовала авторская позиция д.и.н. П.В. Мультатули, согласно которой документы, обнародованные после изоляции Царя, были «подделкой Штаба», а отречение невозможно признать фактичным. Эта версия неоднократно подвергалась опровержению (напр., в исследованиях к.и.н. В.М. Хрусталева [13], Ю.А. Жука [6], Ю. Кудриной [8], А.Н. Боханова [1], митрополита Тихона (Шевкунова) [10].

Сразу хотела бы определить свою позицию: я отношусь к тем историкам, которые признают действительность отречения от Престола Императора Николая II[1].

Помимо документов, хранящихся в ГАРФ (записи в Камер-Фурьерском журнале от 2 марта 1917 г. и телеграммы «Михаилу II» [5. С. 134]), факт отречения Николая II подтверждают воспоминания вдовствующей Императрицы Марии Федоровны о встрече с сыном на следующий день после драматичного события из ее записной книжки, хранящейся в архиве Датского Королевского дома[2], свидетельства преподавателя французского языка у детей Николая Александровича – Пьера Жильяра [4], а так же воспоминания протоиерея Афанасия Беляева [3], имевшего общение с Царем во время ареста в Царском Селе.

Заслуживает упоминания то, что и Жильяр, и протоиерей Афанасий Беляев оставили воспоминания о сожалении Николая Александровича об отречении. По свидетельству П. Жильяра, впервые Николай Александрович сказал об этом в Тобольске[3], а по свидетельству отца Афанасия слова сожаления прозвучали еще в Царском селе, в беседе после исповеди[4].

Поводом к тому, чтобы еще раз обратиться к теме, связанной с отречением Императора Николая Александровича, для меня послужил совместный доклад участника Романовских чтений в Перми полковника в отставке А.Б. Мощанского, подготовленный в соавторстве с доктором исторических наук, главным специалистом Государственного архива социально-политической истории (ГАРФ, г. Москва) Л.А. Лыковой [9], формирующий новый «вектор» оценок февральских событий 1917 г. и озвученный 11 июня 2025 г. в Перми.

Отдаю должное многолетнему участию коллег в изучении романовской темы и кропотливым архивным исследованиям Людмилы Анатольевны. Однако то, что прозвучало в последнем докладе, вызвало на размышления по поводу основных его положений, оказавшихся во многом неожиданными.

Л.А. Лыкова и А.Б. Мощанский дали оценку факту отречения Николая II в пользу его брата – Великого князя Михаила Александровича, прибегая к исторической аналогии – прецеденту, созданному в 1825 г. по воле брата Императора Александра I – Великого князя Константина Павловича.

Подчеркивая, что основополагающим для монархической формы правления является принцип непрерывности власти и, апеллируя к тому, что время царствования Императора Николая I велось с момента кончины Александра I (так, что слишком короткое «правление» Константина Павловича было «перекрыто» смещением «точки отсчета» вперед), авторы доклада утверждают «правомерность императорского достоинства» Великого князя Михаила Александровича и «законность» отречения Николая Александровича [9. С. 159, 161].

Помимо этого в докладе прозвучала и мысль о том, что восшествие на Престол Великого князя Михаила Александровича не отразилось на статусе Алексея Николаевича, остававшегося «Наследником Престола» [9. С. 160 – 161].

В связи с этим мне хотелось бы поделиться некоторыми соображениями. Предварю их одним принципиальным замечанием. Тема, связанная с отречением Императора Николая II, сложная и многогранная. Она имеет несколько аспектов: духовный, юридический, политический, конкретно-исторический (в том числе биографический). Анализировать это событие (его причины, механизм, смысл и последствия) можно только на основе комплексного подхода.

В данной статье я опускаю аспекты, связанные с участием в подготовке государственного переворота и отречения Царя, правительства враждебной по отношению к России Германии и союзников России по «Антанте», а также – «правой» оппозиции, части Двора, либеральной общественности и леворадикальных партий. Все это уже сделано в документальном фильме и одноименной монографии митрополита Тихона (Шевкунова) [10].

Мне же хотелось обратить внимание именно на то, что ускользает из поля зрения авторов доклада.

 

1. Допустимо ли определение «законное» по отношению к отречению Николая Александровича?

 

Л.А. Лыкова и А.Б. Мощанский рассматривают проблему отречения и правопреемства исключительно в юридическом аспекте. Прежде всего, отречение невозможно рассматривать вне конкретно-исторического контекста и, абстрагируясь от духовного аспекта этого события.

Прежде всего, власть Государя носила сакральный характер, благодаря церковному освящению в таинстве миропомазания. Текст Основных Законов Российской Империи не содержал статей, допускающих добровольное отречение Монарха от своего долга, скрепленного клятвой у алтаря. (В ст. 28 лишь утверждалось право наследования Престола старшим сыном Императора, а по нем – «всего его мужеского поколения».)

Это прекрасно осознавал и сам Николай Александрович. В этом отношении весьма ценным является свидетельство об оценке Государем произошедшего королевы Елены Сербской – супруги Князя крови императорской Иоанна Константиновича, убитого в июле 1917 г. в Алапаевске, со ссылкой на слова свитной фрейлины Государыни – графини Анастасии Васильевны Гендриковой:

«Пока длилось путешествие, графиня Гендрикова рассказала мне по-французски, что произошло в Царском Селе, а потом в Тобольске, за время заточения Императорской семьи. Так я узнала о причинах, заставивших Царя отречься.

Однажды вечером в Тобольске, когда узники ненадолго остались без наблюдения, князь Долгоруков позволил себе спросить Царя.

– Я знаю, что у меня, по правде говоря, не было на это права, – ответил Царь. – Императорская власть дается нам по Божественному Праву, и Царь не может по своей воле отказаться от того, что дано ему Богом.» [12. С. 201].

Итак, в духовном отношении таинство миропомазания «необратимо». А теперь перейдем к юридическому и политическому аспектам события и конкретно-историческим обстоятельствам, в которых оно произошло.

И тут следует отметить, что законодательство Российской Империи не предполагало совершенно беспрецедентных условий отречения – фактического нарушения присяги высшим военным командованием в военное время.

Перед принятием Николаем II решения о сложении обязанностей правления его приказы исполнялись нерегулярно, а затем почти все командующие фронтов (за исключением хана Нахичеванского и генерал Ф.А. Келлера) дали ему совет отречься от Престола, представляя ситуацию как «безвыходную», то есть, дезориентируя его. (Именно дезориентируя, поскольку на следующий же день прозвучат сожаления о данном совете).

В тех же воспоминаниях Елены Петровны Сербской четко указан мотив отречения Николая Александровича – опасение спровоцировать гражданскую войну в условиях незавершенной войны с внешним врагом:

«…Но когда Я осознал, что меня все оставили [другой вариант перевода: от Меня все отреклись], что Я даже не мог рассчитывать на армию, чьи командиры один за другим уклонялись либо советовали мне отречься, чтобы спасти Россию, Я решился на это, чтобы сохранить наш народ от гражданской войны и разрухи [другой вариант перевода: от гражданской войны и истребления]» [12. С. 201].

Сравним это свидетельство А.В. Гедриковой, переданное королевой Еленой Петровной, со свидетельством преподавателя французского языка у детей Николая II – Пьера Жильяра: «Он (Николай Александрович, – М.Д.) тогда боялся, что его отказ (от предложения генералов, – М.Д.) спровоцирует начало гражданской войны перед лицом внешнего врага, и не хотел, чтобы по его вине пролилась хоть капля русской крови…» [4. С. 172].

Стоит принимать во внимание и еще одно обстоятельство: среди нарушителей военной дисциплины «поневоле» оказался и Великий князь Михаил Александрович… Ни в коем случае не выступаю судьей Михаилу Александровичу, а лишь хочу подчеркнуть: в той исключительной по своему цинизму ситуации, в которую оба они с братом оказались вовлечены, не допустить ошибки было практически невозможно.

В какой момент это произошло? Тогда, когда Михаил Александрович 27 февраля 1917 г. под свою ответственность попросил генералов Беляева и Хабалова отвести войска, подтянутые для обороны от участников беспорядков, от Зимнего дворца обратно в Адмиралтейство, мотивируя это «невозможностью допустить, чтобы из Дома Романовых стреляли в народ»[5]. – Мотив человечный, христианский, и, вероятно, вызванный воспоминанием о том, как остро Николай Александрович пережил трагедию 9 января 1905 г., будучи проинформирован о количестве жертв разгона демонстрации только вечером. Однако с точки зрения военной дисциплины это – нарушение приказа.

Тут же отмечу: поступок Михаила Александровича не имел ничего общего с холодным политическим расчетом. Его личная порядочность – вне сомнений, подтверждением чему служит четкость его позиции в момент, когда председатель Государственной Думы – М.В. Родзянко предложил ему взять ситуацию в столице полностью «в свои руки», не информируя об этом Царя, то есть, фактически – примкнуть к заговорщикам. Михаил Александрович тогда наотрез отказался от подобной «чести».

Но посмотрим на общую картину. Законы Российской Империи просто не предполагали подобных коллизий: возможности отречения в результате сознательной дезинформации первого лица государства о «безысходности положения» лицами, нарушающими присягу в ходе войны, в пользу лица, нарушившего военный приказ Верховного главнокомандующего. Знал ли Николай Александрович в условиях крайне плохой связи об этом шаге Михаила Александровича?

 

2. Мог ли Император Николай Александрович совершить отречение и, если «да», то как?

 

Разобраться в этом невозможно без знания особенностей системы правления Российской Империи и одного исключительного права Императора.

В период революции 1905–1907 гг. в России утвердилась так называемая «комбинированная» система правления. По типу политического режима страна оставалась самодержавной монархией, но при последней правке из текста «Основных Законов Российской Империи» Царем были исключены слова о «неограниченном характере Самодержавия».

В то же время в тексте говорилось о том, что Государю «принадлежит почин по всем предметам законодательства». А в царском Манифесте от 17 октября 1905 г. утверждалось незыблемое правило: никакой закон не может быть принят без одобрения Государственной Думы, получившей права законодательной инициативы и бюджетного контроля (ограниченного контроля над деятельностью Совета министров)[6]. Итак, никакой закон не мог быть принят без одобрения Государственной Думы и без утверждения Императора. Таким образом, Дума получила права верховного законосовещательного органа при монархе.

Но исключение из правила, все-таки, было – принцип чрезвычайного законодательства. В некоторых случаях Государь мог провести спорное решение по конкретному вопросу в форме именного Высочайшего Указа[7]. Этот механизм сам по себе подчеркивал исторические права Императора как обладателя верховной государственной власти.

Так вот, во избежание упрека в том, что я будто бы «отказываю Николаю II в праве на решение вопроса, касающегося его собственной судьбы», хотела бы подчеркнуть: право высшего решения было его неотъемлемой прерогативой. Он оставался «источником» права и закона в стране.

Чего он не мог сделать, так это «снять с себя» освящение в таинстве миропомазания, оставаясь до исхода из земной жизни Помазанником Божиим, а вот принять решение об отречении в политическом смысле, то есть, сложить с себя обязанности правления – мог, поскольку обладал правом высшего самопроизвольного свободного решения по статусу Государя (суверена).

Ситуация февраля 1917 г., как раз, и оказалась той самой «чрезвычайной ситуаций», в которой он вынужденно, но прямо и открыто воспользовался своим исключительным правом.

 

3. Допускалась ли возможность правления Михаила Александровича с условием передачи им власти Алексею Николаевичу в качестве Наследника?

 

В докладе Л.А. Лыковой и А.Б. Мощанского прозвучала мысль о том, что Алексей Николаевич по достижении совершеннолетия мог бы «беспрепятственно вступить в права Наследника Престола». Это утверждение основано на том, что в документе, обнародованном от имени Николая Александровича и получившем название «Манифеста об отречении», статус Наследника не был определен, а, следовательно, он «и не изменился» [9. С. 160-161].

В этом случае нам придется переместиться из политического и юридического контекста – в конкретно-исторический. Прежде, чем принять решение об отречении и о выборе преемника, Николай Александрович советовался с профессором Федоровым по поводу наследственной болезни Царевича Алексея и получил неутешительный прогноз о шансах Алексея на выздоровление. Реакция Царя достаточно известна и воспроизводится в разных источниках: «Ну, если так и Алексей никогда не сможет служить своей стране так, как я хотел бы того, мы имеем право оставить его себе» [4. С. 130]. Совершенно очевидно, что никакого «хода конем» Николай Александрович не предполагал и никаких хитро-мудрых комбинаций относительно будущего сына не выстраивал.

Нет ни малейших оснований «заподозрить» и самого Алексея Николаевича в «расчетливости». Напротив, Пьера Жильяра поразила реакция его воспитанника на известие об отречении Государя: «Выслушав все и не очень понимая суть происшедшего, мальчик задал вопрос: «Но если не будет Царя, то кто же будет править Россией?» «Ни слова о себе. Ни намека на свои права Наследника <…> Я еще раз был поражен скромностью этого ребенка»– отмечает П. Жильяр [4. С. 152].

Ни по христианскому воспитанию, ни по личным качествам, ни по исключительной близости с отцом Алексей Николаевич не помыслил бы поступить в противоречии с волей отца.

 

4. Можно ли в таком случае считать Великого князя Михаила Александровича «последним российским Императором»?

 

При обсуждении этого вопроса в качестве контраргумента часто звучит весомый упрек в его адрес – вступление в морганатический брак с дважды разведенной женщиной Н.С. Вульферт (получившей позднее, после Высочайшего прощения, титул графини Брасовой). Некоторое время назад и автору этой статьи именно это казалось совершенно непреодолимым препятствием. Но, как ни парадоксально, этот факт не являлся определяющим, хотя по этическим соображениям он, возможно, и сковывал действия Михаила Александровича, который в свое время, вопреки своему статусу, связанным с ним обязанностям и мнению Семьи, фактически-то сделал выбор в пользу «частной жизни».

Тем не менее, морганатический брак в российских условиях не был препятствием к сохранению Императорского статуса ни для Петра I (официально вступившего в брак с Мартой Скавронской – будущей Императрицей Екатериной I), ни для Александра II (после кончины Императрицы Марии Александровны вступившего в брак с княгиней Екатериной Михайловной Долгорукой – с 1880 г. – «светлейшей княгиней Юрьевской»).

В подкрепление своей позиции авторы доклада ссылаются на хранящуюся в РГАРФ телеграмму с выражением Высочайшей воли Николая II: «Михаилу II».

Но и в этом случае не все однозначно. Ситуация 1825 г. (с Великим князем Константином Павловичем, вступившим в морганатический брак и отказавшимся от Престола, и наследовавшим по нем Николаем Павловичем) и ситуация 1917 г. с Великим князем Михаилом Александровичем имели совершенно разный исход.

В 1917 г. к присяге не были приведены ни военные чины, ни государственные чиновники. Присяга же была возможна после обнародования Высочайшего Манифеста о вступлении на Престол через официальные органы. Такового не последовало и не последовало по воле самого Великого князя Михаила Александровича.

Автор у памятника Великому князю Михаилу Александровичу на набережной Камы

 

В чем можно согласиться с авторами доклада, так это в том, что Великий князь Михаил Александрович не совершил «отречения» от Престола. Но значит ли это, что он воспринял власть? Содержание его «Манифеста» определяется тем, что он и не вступил в права правления. В своем «Манифесте», опубликованном в «Вестнике Временного правительства», Великий князь лишь определил условия, при которых последнее было бы возможно: если народ России в Учредительном собрании, созванном на основе всеобщих, открытых, равных и прямых выборов, выберет определенную форму государственной власти и выразит ему доверие как верховному правителю[8].

При этом есть основания полагать, что Михаил Александрович под влиянием своего окружения рассматривал возможность стать либо «конституционным монархом», либо первым Президентом Российской республики.

 

5. Каков же был действительный статус Великого князя Михаила Александровича после 15 марта 1917 г.?

 

Разобраться в этом сложном вопросе может помочь теория суверенитета классика мировой политико-философской мысли Ж. Бодена [15]. Французский политический мыслитель XVI в. Жан Боден ввел в обращение понятие «суверенитет» и представил первый систематический анализ этого феномена.

Бодена интересовал вопрос, имеющий самое непосредственное отношение к обсуждаемой проблеме: чем отличается власть истинного Государя (суверена) от власти временного пользователя (или держателя)?

Согласно предложенному Боденом определению, суверенитет – это верховная государственная власть, независящая ни от какой другой и неподотчетная никакому иному авторитету (кроме воли Божией), имеющая источник действий в себе [15. С. 1].

В качестве самого существенного признака суверенитета Боден указывал на право независимого решения по фундаментальным вопросам, то есть вопросам «жизни и смерти»: войны и мира, казни и помилования, определения формы правления и т.д. Несколько осовременив Жана Бодена, назовем это право «властным мандатом».

Так вот, Михаил Александрович после акта отречения его венценосного брата и стал де-фáкто правообладателем «властного мандата», то есть, он был действительно по воле законного предшественника наделен всеми соответствующими полномочиями[9]. К нему вполне применимо определение «нареченный Государь».

Но зададим вопрос: сколько же он оставался в этом статусе? – По существу, всего одни сутки до момента, пока своей рукой не включил в механизм принятия решения по основным государственным вопросам Учредительное собрание и не наделил полномочиями управления до созыва этого органа Временное правительство, как было указано, «созданное по почину Государственной Думы», то есть, пока лично не «санкционировал» уже постфактум возникшей в отсутствии Царя авантюрной «инициативы» временного комитета Государственной Думы во главе с лидерами партии «октябристов» М.В. Родзянко и А.И. Гучковым.

Что же все это означало? – А это означало буквально раздробление «сердцевины» суверенитета – права высшего независимого решения. (Добавим: в условиях незавершенной войны, когда и фронту, и тылу необходимо было единоначалие.)

О разочаровании Николая Александровича неготовностью брата принять на себя всю полноту власти и ответственности за меры антикризисного характера свидетельствует емкий комментарий: «Оказывается Миша отрекся. Его манифест заканчивается четыреххвоссткой[10] о выборах через полгода в Учредительное собрание. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость?» [8. С. 251].

То есть, разделение Михаилом Александровичем права высшего суверенного решения с другими политическими акторами в оценке Николая Александровича сделало ущербным само это исключительное право и было равнозначно «отречению».

Судя по всему, с момента оглашения «Манифеста» Михаила Александровича старший брат считал его шансы стать легитимным, то есть, признанным народом (по определению М. Вебера [2]), правителем России весьма незначительными.

По указанию Временного правительства находясь в изоляции и не имея возможности повлиять на ход событий, Николай Александрович, тем не менее, следил за их развитием и был чрезвычайно обеспокоен тем, что перед лицом внешней опасности теряется принцип единоначалия.

Кстати, именно по этой причине настоящий «антигерой» «февраля» А.Ф. Керенский сначала сумел произвести на него обманчиво-благоприятное впечатление своей энергичностью.

8 июля 1917 г., находясь под арестом, Николай Александрович записал: «…председателем Совета Министров будет Керенский, оставаясь вместе с тем военным и морским Министром и взяв управление еще Министерством Торговли и Промышленности. Этот человек положительно на своем месте в нынешнюю минуту; чем больше у него будет власти, тем лучше» [1. С. 407].

Между тем, глава Временного правительства до самой высылки Романовых в Тобольск демонстрировал «заботу об их безопасности» и обнадеживал Царскую семью обещанием о том, что после Учредительного Собрания, которое откроется в ноябре, Романовы смогут ехать беспрепятственно «куда пожелают». Продолжение известно…

Что же касается отношений Николая Александровича и Михаила Александровича, сохранились свидетельства, в том числе П. Жильяра, об их прощальной встрече после ареста перед отправкой Царской семьи в Тобольск 13 августа и о том, что Государь «был счастлив увидать брата перед отъездом».

Никаких взаимных упреков…Самое теплое приветствие и молчание двух близких людей, прерванное лишь несколькими фразами общего характера, за которыми угадывалось и понимание, и прощение.

 

6. Чем осложнилась политическая ситуация весны – лета 1917 г.?

 

А осложнилась эта крайне запутанная ситуация несколькими факторами. Прежде всего, восхищением управления Временным правительством уже без участия Михаила Александровича[11] и активным проявлением властных притязаний еще одним органом, не имевшим, вообще, никаких официальных полномочий – Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов, который в годы первой русской революции (1905 – 1907 гг.) был координационным центром антиправительственных выступлений на значительной территории страны. Так возникла ситуация, известная всем по школьным учебникам как ситуация «двоевластия», при которой Петросовет оказался куда более радикальным в своих притязаниях, чем Временное правительство, вынуждая его «дрейфовать» в сторону «полевения».

При этом оба органа менялись по составу. В Петросовете, где на первых порах лидировали «эсеры» и «меньшевики», развернулась борьба за влияние между представителями наиболее радикальных партий и фракций, и он стал предметом особо пристального внимания большевиков А во Временном правительстве после первого кризиса, вызванного запоздалой патриотической нотой министра иностранных дел и лидера кадетской партии П.Н. Милюкова (18 апреля 1917 г.) с призывом продолжать войну до победного конца, произошла смена состава: с «октябристско-кадетского» – на «эсеровско-демократический». Сам Павел Николаевич Милюков вышел из состава правительства, а место фактического главы этой «временной инстанции верховной власти» занял А.Ф. Керенский.

На мой взгляд, особенно важными в оценке событий с февраля до октября являются две «отметки»: 4 апреля и 1 сентября 1917 г.

С 4 апреля 1917 г., то есть с момента выхода «Апрельских тезисов» В.И. Ленина (Ульянова), ситуация в стране, которая крайне зыбко, но, все-таки, еще удерживалась в русле политическом, начинает стремительно выходить за его рамки.

Существенный признак «политического» (по определению немецкого социолога знания К. Шмитта [14]) – это признание значимости другого в качестве «достойного оппонента», то есть, сохранение бинарной оппозиции как необходимого условия политической жизни.

«Апрельские тезисы» Ленина становятся «сигналом» к разрыву радикалов со всеми полномочными властными инстанциями и лицами (как бы ни оценивать их намерений, действий, гражданских и личных качеств, а также правовых оснований их фактических полномочий). С этого момента РСДРП (б) берет курс на внеполитическое разрешение ситуации, когда принцип «сохранения иного как значимого» вытесняется принципом «борьбы на уничтожение» (это касается всех политических конкурентов) уже в логике гражданской войны.

Между тем, А.Ф. Керенский в августе 1917 г., не чувствуя опасности, объединился с левыми радикалами в подавлении наступления на Петроград генерала Л.Г. Корнилова, и таким образом обрек себя на поражение от «союзников на час».

Хотя сам Корнилов не был сторонником реставрации монархии, его наступление всколыхнуло революционную волну, поползли слухи о «монархическом заговоре», начались аресты Великих князей и родственников Романовых. Тогда консолидация сил «левого» спектра ослабила политический вес «центра», и, в конечном итоге, свела на нет возможность выработки «новых принципов правления» на основе Учредительного собрания.

И, наконец, вторая отметка – 1 сентября 1917 г., когда министр-председатель Временного правительства (второго состава) «эсер» А.Ф. Керенский, воодушевленный успехом его партии на выборах в Учредительное собрание, очевидно решив «оптимизировать алгоритм действий», провозгласил Россию республикой[12] до созыва представительного органа, фактически (нравится нам это или нет!) наделенного Великим князем Михаилом Александровичем полномочиями в решении самого существенного вопроса – о форме правления в стране.

Автор у мемориальной доски Великому князю Михаилу Александровичу, установленной на здании бывшей гостиницы «Королевские номера» в Перми 

 

Что это означало? – А это означало двойную узурпацию (уже после измены Николаю II высших военных чинов и гражданских чиновников): восхищение действительных полномочий Великого князя Михаила Александровича и наделенного им на свою беду реальными правами (!) Учредительного собрания[13].

Так А.Ф. Керенский собственноручно создал образцовую «пропись», которой с большой сноровкой в октябре 1917 г. воспользуются «большевики».

То есть, с февраля 1917 г. события в России лишь с формальной стороны развивались в границах законодательства, а в действительности – в логике «прецедентного права»: «чья сила – того и власть».

За период лета – осени 1917 г. ни одна из попыток Временного правительства (ни Государственное совещание в Москве, ни Всероссийское Демократическое совещание, ни промышленные совещания) привести участников политического процесса к компромиссу не достигла желаемых результатов. Контуры острого гражданского противостояния с перспективой перерастания в гражданскую войну обозначились еще до октябрьского переворота.

 

В заключение мне хотелось бы подчеркнуть следующее.

1. Острые политические события 1917 г. невозможно оценивать только с точки зрения традиционного законодательства Российской Империи, а необходимо рассматривать во всей совокупности факторов, тем более, что ситуация стремительно выходила за рамки политического, а «юридическое сопровождение» перемен едва поспевало за революционным сломом основ традиционного правления и действующих законов.

2. Отречение Императора Николая II состоялось не в духовном отношении, а как политический факт (по праву, которым он располагал как Государь), однако по этическим соображениям к нему неприложимо понятие «законное» с учетом исторического контекста: не имеющего аналогов нарушения присяги высшими военными и государственными чинами в условиях войны, фактической дезинформации главы государства и Верховного главнокомандующего, а также – нескольких неоднозначных шагов обескураженного и неготового принять на себя всю полноту власти Великого князя Михаила Александровича.

3. Статус Великого князя Михаила Александровича легче поддается определению с точки зрения теории суверенитета как «правообладателя властного мандата» (или «нареченного Государя»), но не суверена (Государя) из-за его отказа от безотлагательного вступления в права правления, а также – из-за разделения между несколькими инстанциями (Учредительным собранием и Временным правительством) самого существенного признака суверенной власти – права высшего независимого решения по ключевым государственным вопросам.

4. Возможность сохранения за Алексеем Николаевичем статуса Наследника Престола после отречения его отца и «Манифеста» его дяди в тех условиях не рассматривалась ни одной из сторон.

Вот почему, на мой взгляд, последним Государем в истории нашей страны остался венчанный на Царство и принявший таинство миропомазания, а затем – и присягу от своих подданных (вслед за оглашением Высочайшего Манифеста о вступлении на Престол) Николай Александрович.

Что же касается формы государственного правления, утвержденной в ходе событий 1917 г. с ее идеологической основой (марксистско-ленинской теорией, допущенной РСДРП (б) в качестве единственно-возможной), она совершенно очевидно не имела преемства с дореволюционной. Изменение политического режима в СССР в разные периоды его существования и в России уже в постсоветское время – это отдельная тема, выходящая далеко за рамки поднятого на последних Романовских чтениях вопроса.

Дегтярева Мария Игоревна, доктор философских наук, кандидат исторических наук, главный архивист Пермского государственного архива социально-политической истории (ПермГАСПИ), преподаватель церковно-исторических дисциплин Духовно-просветительского центра во имя Святого апостола и Евангелиста Иоанна Богослова Пермского Успенского женского монастыря

 

ИСТОЧНИКИ И БИБЛИОГРАФИЯ

1. Боханов А.Н. Последний Царь. М.: «Вече», 2006.

2. Вебер М. Политика как призвание и профессия. М.: «Прогресс», 1990.

3. Дневник протоиерея А.И. Беляева, настоятеля Феодоровского собора в Царском Селе // Августейшие сестры милосердия / Сост. Н.К. Зверев. М.: «Вече», 2008.

4. Жильяр П. При дворе Николая II. 1905–1918. М.: Центрполиграф, 2006.

5. Жук Ю.А. Пермский пленник. Великий князь Михаил Александрович. М., Берлин: «Директмедиа Паблишинг», 2019.

6. Жук Ю.А. Царское дело: факты и мифы. М.: «Яуза», 2023.

7. Краснов В.Г., Серебренников В.Б. Манифест Михаила II – завещание русскому народу. // Уральская Голгофа. Материалы IV международной научно-практической конференции «Эпоха Николая II: политика, экономика, культура». Вып. 4. Пермь, 2009.

8. Кудрина Ю.В. Мать и сын. Императрица Мария Федоровна и Император Николай II. М.: Православный издательский центр «Глагол», 2024.

9. Лыкова Л.А., Мощанский А.Б. Юридическая коллизия вступления Николая Павловича на Российский Императорский Престол в новейшее время. // Царствование Императора Николая I в истории России. К 200-летию восшествия на Престол. Материалы научно-практической конференции. Пермь, 2026.

10. Митрополит Тихон (Шевкунов). Гибель Империи: Российский урок. Изд. 2-е. М.: «Вольный странник», 2024.

11. Полковник Данильченко. Роковая ночь в Зимнем Дворце 27 февраля 1917 г. // Военная быль. Статьи из Парижского журнала «Военная быль» (1952–1974). Дата обращения: 26.06. 2025.

12. Последний свидетель: События в Екатеринбурге и Алапаевске в воспоминаниях принцессы Елены Сербской. СПб., 2023.

13. Хрусталев В.М. Романовы. От предательства до расстрела. М.: «Вольный странник», 2020.

14. Шмитт К. Политическая теология. М., 2000.

15. Bodin J. Les six livres de la République. Paris, 1986.