О роли «военного следствия» в «Царском деле»

Несколько лет назад в связи с публикацией материалов Следственного комитета Российской Федерации о результатах расследования обстоятельств убийства Царской семьи в г. Екатеринбурге в июле 1918 года в обществе возникла острая полемика о признании «екатеринбургских останков», найденных на старой Коптяковской дороге в «Поросенковом логу» Г.Т. Рябовым, А.Н. Авдониным и членами их группы в 1979, 1991 годах, а также поисковиками «Горного щита» в 2007-м.

Авторы – известные эксперты по теме «Убийства членов Дома Романовых на Урале в 1918 году»: архивист, располагающий всеми известными документами по исследуемому вопросу, и бывший психолог, профайлер-аналитик, использующий специфические методы спецслужб при обработке больших объемов информации и оценке мотивации поведения людей, рассказывают об истинных обстоятельствах ведения следствия по «Царскому делу» в 1918 году.

 

Восстание Чехословацкого корпуса весной 1918 положило основание для перехода власти к представителям антибольшевистского движения в Сибири, Поволжье и на Урале, создавшим свои местные «Временные правительства». Один за другим Народной армией «Комитета членов Учредительного собрания» (КОМУЧ) и Чехословацким корпусом занимались волжские и сибирские города, до этого находившиеся под управлением Советов.

25 июля 1918 года остатки красногвардейцев и сотрудников Советских учреждений покинули и Екатеринбург. В город вступил передовой отряд Временного Сибирского правительства (ВСП)[1].

Объявление Екатеринбургской уездной земской управы о вступлении в город войск ВСП, свержении власти советов и создании «Временного комитета народной власти» четко передает сложившуюся ситуацию и политическую окраску нового уральского народовластия^[2]: «В город Екатеринбург вступил оккупационный отряд Временного Сибирского правительства, поставившего себе задачей объединить все живые силы нашей измученной войной и тиранией стоявших у власти большевиков и левых эсеров родины под лозунгом: «Вся власть Учредительному собранию!» С занятием этим отрядом города Екатеринбурга, власти советов, как в самом городе, так и в 3/4 его уезда, с 25 июля уже не существовало. С момента свержения большевистской власти в городе Екатеринбурге уже образовался Временный комитет народной власти из лиц социалистических партий, не стоящих на так называемой «советской платформе», и действующий с ведома и в полном согласии с военной властью Временного Сибирского правительства, который распоряжением от 26 числа восстановил упраздненную большевиками уездную земскую управу…».

Местная «социалистическая» власть в числе своих первоочередных задач не ставила перед собой вопрос разбирательства судьбы бывшего императора Николая II и его семьи (далее – «Царской семьи»), находившейся под арестом в столице Урала.

Военные же власти, выставив караул вокруг Дома Ипатьева, задумались о создании некоего комиссионного органа для выяснения ситуации, которая была непонятна. Ползли разные слухи. Объективной информацией никто не владел. В городе было известно официальное объявление, составленное, вероятно, на основании Постановления^[3] Президиума Областного Совета Рабочих, Крестьянских и Красноармейских депутатов Урала о расстреле в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. Николая II: «Ввиду того, что чехо-словацкие банды угрожают столице красного Урала, Екатеринбургу; ввиду того, что коронованный палач может избежать суда народа (только что обнаружен заговор белогвардейцев, имевший целью похищение всей семьи Романовых), Президиум областного комитета во исполнение воли народа, постановил: расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного перед народом в бесчисленных кровавых преступлениях. Постановление Президиума областного совета приведено в исполнение в ночь с 16 на 17 июля. Семья Романовых переведена из Екатеринбурга в другое, более верное место. Президиум областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Урала».

Между тем еще в советский период в г. Екатеринбург прибыло несколько монархически настроенных офицеров гвардии, имевших своей целью наладить связь с Царской семьей. Об организации ее освобождения не могло быть и речи, т.к. группа была малочисленна, не имела никаких финансовых средств, а самое главное не могла найти единомышленников. Позднейшие душещипательные рассказы и «слезы» эмигрантских кругов о том, как они старались спасти Царскую семью, не имеют под собой никакой реальной основы. Бывший император Николай II, написав в своем дневнике^[4]: «Кругом измена, трусость и обман!», совершенно чётко отразил отношение к себе, в том числе и со стороны придворных кругов. Подобной ситуация была и в г. Перми, где его брат Михаил, легитимный правитель Империи, реально поддерживался только лицами из купеческого сословия.

С вступлением в Екатеринбург частей Чехословацкого легиона и Сибирской армии гвардейцы активизировали свою деятельность. Историкам известен «Доклад по делу об убийстве в г. Екатеринбурге, в ночь на 17 июля 1918 г. Царской семьи»^[5] подполковника Игоря Адамовича Бафталовского (в описываемый период – штабс-капитан 128-го пехотного Старооскольского полка, слушатель 2-й очереди Николаевской военной академии, эвакуированной в Екатеринбург)^[6], в котором представлены несколько обобщенные сведения: «К вечеру 25 Июля, распоряжением Начальника Гарнизона, к дому (Дому Ипатьева) был прислан караул, который всех удалил и выставил часовых. Для упорядочения дела расследования и розыска Царской Семьи была назначена особая комиссия со включением в нее: Судебного следователя Екатеринбургского Окружного Суда – Наметкина, доктора Деревенько, камердинера Государя – Чемадурова и как эксперта – Ген. Шт. Ген. Лейт. Медведева. Названная комиссия никаких реальных результатов не дала, а члены ее вынесли разное впечатление: одни полагали, что убита вся Семья, другие же придерживались противоположного взгляда».

В реалиях события развивались не совсем так: караул-то был выставлен, но розыск начался только через несколько дней…

27 июля 1918 года, скрывавшийся на даче в деревне Коптяки бывший офицер Свеаборгского полка, поручик Андрей Андреевич Шереметевский узнал от жителя этой же деревни Михаила Дмитриевича Алферова о нахождении крестьянами в районе рудника «Ганина Яма» неких предметов. «Вещи эти были следующие: мальтийский крест с изумрудами, маленькая пряжка с гербом, обожженые планшетки от корсетов, пуговицы с гербами и пряжки от помочей и подвязок и др.»^[7].

Позднее Шереметевский сообщал следователю^[8], что «учился во 2-й Петергофской школе прапорщиков. 1-го октября 1916 года к нам в школу приезжал ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР. С НИМ тогда приезжали Великая Княжна Татьяна Николаевна. Я помню прекрасно, что на НЕЙ был тогда совершенно такой же крест, какой был в руках Алферова. Я хорошо в то время разглядел этот крест на Татьяне Николаевне. Он был приколот у НЕЕ на левой стороне ЕЕ груди и бросался в глаза своим блеском».

Взволнованный находкой, поручик забрал у Алферова вещи по описи и передал их коменданту гор. Екатеринбурга Генерального штаба полковнику Н.В. Шереховскому^[9].

В докладе подполковника И.А. Бафталовского сказано[10]: «Утром 27 Июля в Штаб Екатеринбургского Гарнизона явился Поручик А.А. Шереметьевский и, предъявив несколько предметов обгорелой одежды и 3 небольших драгоценных камня, рассказал, что он все время скрывался от большевиков и жил в д. Коптяках /16 верст от Екатеринбурга/…».

29 июля, вновь назначенный на должность начальника оперативного отделения Штаба гарнизона, капитан Гвардии Дмитрий Аполлонович Малиновский, ранее входивший в состав подпольной офицерской организации, «услышал, что откуда-то принесли какие-то ценные вещи, которые наводят на размышления относительно благополучия АВГУСТЕЙШЕЙ СЕМЬИ»^[11] и предпринял попытки начать розыскные действия: «Кто-то посылал за находившимися тогда в Екатеринбурге камердинером ГОСУДАРЯ Чемодуровым^[12] и доктором Деревенько^[13]. Как вел себя Деревенько, я что-то не помню. Я только помню, что он, кажется, опознал все таки какие-то вещи. Чемодуров же удостоверил, что такие кресты как тот, который был у нас в руках, носили все Княжны. Он опознал пряжку малого образца как принадлежащую к поясу Алексея Николаевича, а две пряжки с драгоценными камнями, как принадлежащие к туфлям одной из Княжен»^[14].

Малиновский^[15] входил в ту самую группу монархически настроенных офицеров, пытавшихся «оказать помощь Царской семье», прибыл в Екатеринбург[16] от организации генерал-майора Б.В. Шульгина^[17] еще в мае для того, чтобы создать отряд для «увоза Царской семьи». Однако демократический настрой абсолютного большинства военных и населения позволил ему подобрать всего двенадцать потенциальных единомышленников. Капитан даже нашел выход на «Дом Ипатьева» через доктора В.Н. Деревенко. Однако количество членов группы красноречиво свидетельствует об идеалистичности самой идеи освобождения Царской семьи. Сам организатор позднее сообщал[18]: «У нас ничего и не вышло с нашими планами за отсутствием денег и помощь АВГУСТЕЙШЕЙ СЕМЬЕ, кроме посылки кулича и сахара, ни в чем еще ином не выразилась».

О событиях 29 июля 1918 года и начале расследования Д.А. Малиновский рассказал следующее[19]: «В тот же день я получил официальное предписание от Начальника гарнизона Шереховского произвести при участии судебных властей расследование по поводу нахождения этих вещей. Был нами для этого приглашен в штаб гарнизона Судебный Следователь по важнейшим делам Наметкин. Инициатива приглашения его принадлежала мне, потому что мне его указали. Наметкин же был именно потому приглашен, что он был Следователем по важнейшим делам, а разве это дело не важнейшее? Вот почему мы его и пригласили. Он нам сказал, что он не может ничего делать без предложения Прокурора Суда. Я начал искать тогда Прокурора Кутузова[20], но его в городе не было. Он тогда был в Шарташе. Я стал туда посылать телефонограммы, но добиться ничего не мог.

30 июля утром нас собралась компания: я, капитан Ярцов, ротмистр Бертенев, штабс-капитан Бафталовский, капитан Политковский, штабс-ротмистр Ивановский, капитан Сумароков, ротмистр Матвеенко, Шереметевский, Чемодуров и Деревенько. Нам был подан маленький автомобиль и несколько экипажей. Всей компанией мы отправились к Судебному Следователю Наметкину. Он еще спал. Я попросил его разбудить. С двумя офицерами, из которых один был Сумароков, мы вошли к Наметкину. Я предложил ему ехать с нами. Он опять стал говорить, что не может ехать с нами без предложения Прокурора. Тогда я сказал ему: “теперь вся власть в руках военных. Ваша власть гражданская еще не соорганизовалась. Начальник гарнизона требует, чтобы Вы, как Следователь по важнейшим делам, отправились бы туда с нами, где найдены вещи АВГУСТЕЙШЕЙ СЕМЬИ”. Он снова стал отказываться. Тогда я сказал ему, что нас здесь 12 вооруженных офицеров и мы особенно его просить не станем. Он, вероятно, мой намек понял, собрался и поехал».

В словах Дмитрия Аполлоновича отражена чистая правда. Екатеринбургские судебные деятели никак не связывали свою службу с политическими интересами монархии. Тем более, что еще в марте 1917 года именно члены и служащие Окружного суда одними из первых в Екатеринбурге присягнули Временному правительству. Министру Юстиции была отправлена телеграмма следующего содержания[21]: «Екатеринбургский Окружной Суд, совместно с Уездными Членами Суда, Судебными Следователями, Городскими Судьями, кандидатами на судебные должности, судебными приставами, нотариусами и служащими канцелярии, прокурорский надзор и адвокатура, продолжая непрерывно, твердо и неуклонно исполнять возложенные на них законом обязанности, собравшись 10 марта на общей молитве по поводу открывшейся зари народной свободы, с благодарной памятью о павших борцах за нее, приветствует Временное правительство».

Поэтому чьи-то личные убеждения, заменяющие букву Закона, без соответствующего указания Прокурора Окружного суда не могли стать для следователя А.Д. Наметкина основанием для выезда. Однако – пришлось…

И в тот же день Судебный следователь Екатеринбургского Окружного суда по важнейшим делам Александр Дмитриевич Наметкин, в присутствии понятых Михаила Игнатьева Бабинова и Степана Иванова Бабинова, произвёл[22] «осмотр места, на котором крестьянином деревни Коптяков, Верх-Исетской волости, Михаилом Дмитриевым Алферовым найдены обгорелые остатки разных вещей и Мальтийский крест». При осмотре присутствовали Т.И. Чемодуров, доктор В.Н. Деревенко и офицеры: капитан Г.В. Ярцов, капитан Е.Н. Сумароков, капитан Д.А. Малиновский, а также капитан Р.М. Политковский, капитан И.А. Бафталовский, поручик А.А. Шереметевский и другие.

Позднее, незнакомый с уголовно-процессуальной практикой и процедурой расследования, включившийся в процесс следствия, когда все вопросы уже были сняты, генерал М.К. Дитерихс всячески «обругал» А.Д. Наметкина[23]: «Вся ответственность за характер, всесторонность и полноту осмотра ложилась на последнего, и в этом отношении, по не зависевшим от военных властей причинам, выбор Наметкина был крайне неудачен. Человек исключительно сухого формального начала, ленивый по натуре, небрежный в осмотрах, невнимательный к показаниям, без инициативы и какой бы то ни было идеи в работе – он отнесся к своему участию в осмотре дома Ипатьева спустя рукава, лишь бы отбыть известный номер».

При этом, совершенно лично не зная Александра Дмитриевича, Дитерихс поправляется, что это мнение И.д. Прокурора А.Т. Кутузова и оно, напрямую связано с политическими предпочтениями судебных деятелей: «К числу таких дел на Урале было отнесено и дело об убийстве большевиками бывшего Государя Императора. Особая заинтересованность этим событием военного начальства с непосредственным горячим участием в розысках офицерства внушила черновско-минорским кругам серьезные опасения возможности создания на почве этого дела поводов для укрепления среди народных масс и в рядах нарождавшейся молодой армии монархических принципов и тенденций. Через прямых, скрытных или ложных адептов – этих печальных для России и народа политических деятелей – взгляд на значение Царского дела передался и в недра Екатеринбургского окружного суда. Первые исполнители его: следователь Наметкин и член суда Сергеев, независимо от их личных качеств, характеров и политических физиономий, в своей следственной деятельности, безусловно, были под влиянием указанного выше больного политического течения мысли тогдашней гражданской власти и влиявших на нее политических партий бывших учредиловцев.

Временно исполнявший должность прокурора Екатеринбургского окружного суда Кутузов, человек прежнего воспитания и режима, не поддавшийся моральному и умственному разврату революционных принципов 1917 года и не разделявший мнений большинства сослуживцев вновь создавшегося аппарата судебной власти на Урале, посетил лично дом Ипатьева, видел то состояние, в котором он был найден 25 июля, и, как опытный, видавший виды юрист, сразу понял, что помещение, где содержалась Исааком Голощекиным и Янкелем Юровским Царская Семья, носило все признаки преступления, определяемого законом разграбления после совершенного шайкой убийства хозяев или жителей помещения… (…)

Кутузов вошел в контакт с Начальником гарнизона генералом Голицыным и, узнав о предположении последнего образовать для расследования специальную офицерскую комиссию полковника Шереховского, предложил пригласить в состав комиссии для технически-юридического руководства следователя по важнейшим делам Екатеринбургского окружного суда Наметкина. Последнего Кутузов знал мало, и особенно как деятеля при тогдашней, общей политической обстановке, а выбрал его, руководствуясь тем званием следователя по важнейшим делам, которое носил Наметкин. Во всяком случае, Кутузов через Наметкина мог рассчитывать быть всегда в курсе событий по делу, в котором для него крылось несомненно преступление… (…)

С первых дней работы следователя Наметкина прокурор Кутузов увидел полную непригодность его для ведения такого сложного и ответственного дела; Наметкин отличался не только леностью и небрежностью к работе, но просто игнорировал свои прямые обязанности как следователь. Так как других подходящих следователей не было, то Кутузов возбудил вопрос о возложении следственного производства, согласно закону, на одного из членов суда, причем его выбор[24] останавливался на членах суда Михновиче или Плюскове»[25].

Генерал Детерихс «передергивает карты». Достаточно взглянуть на послужные списки участников этой истории, чтобы понять: кто, есть кто…

Александр Тимофеевич Кутузов (1880–1947) родился в крестьянской семье в Землянском уезде Воронежской губернии. В 1902 г. по 1-му разряду окончил Воронежскую Духовную семинарию, в 1906 г. – Ярославский Демидовский юридический лицей. В 1907–1909 – Помощник Присяжного поверенного в г. Ярославле. В 1910-м – Младший кандидат на судебные должности в Ярославском Окружном суде. В 1911 – Старший кандидат, Губернский секретарь. В 1914 году – Товарищ прокурора Пермского Окружного суда в Чердынском уезде. С 1916 года – участковый Товарищ прокурора Екатеринбургского Окружного суда, Титулярный советник.

Получилось так, что, имеющий всего 6-тилетний стаж судебной деятельности в уголовном процессе, Кутузов в июле-сентябре 1918 г. в силу обстоятельств (Прокурор Суда А.А. Гильков – расстрелян в г. Перми, камерный Товарищ прокурора А.В. Маевский отсутствовал) оказался «исправляющим дела» (исполняющим обязанности) Прокурора Суда.

В отличие от него Александр Дмитриевич Наметкин был весьма грамотный и опытный следователь с 15-летним следственным стажем, в том числе – почти 6 лет прослужил в должности Судебного следователя по важнейшим делам.

Родился он в г. Симбирске в семье мещанина Дмитрия Яковлевича Наметкина, православный. В 1885 г. поступил в Губернскую классическую гимназию, где обучался 10 лет. Окончил полный восьмиклассный курс. Выпускник 1895 года. Продолжил свое обучение в Императорском Казанском Университете на Юридическом факультете, который окончил с дипломом 2-ой степени. В январе 1902 г. был определён младшим кандидатом Симбирского Окружного суда, исполнял должность помощника секретаря гражданского и уголовного отделений суда. В 1903 г. после успешно пройденных испытаний приказом Старшего Председателя Казанской Судебной Палаты утвержден Старшим кандидатом. С 1903 г. по 1904 г. исправлял незанятые должности Судебного следователя в г. Симбирске, Симбирском, Алатырском уездах, а также Городского судьи г. Алатыря. В сентябре 1904 г. был официально «причислен к Министерству Юстиции» и назначен в Екатеринбургский Окружной суд Судебным следователем 8-го участка Верхотурского уезда. В 1906 г. служил Судебным следователем 6-го участка Екатеринбургского уезда в Кыштымском заводе. В 1909-м – во 2-м участке г. Екатеринбурга. В 1911 – Титулярный советник. С 1912 года – Судебный следователь по важнейшим делам, Коллежский асессор. В 1917 – Надворный советник.

Ожидаемый М.К. Дитерихсом «выбор … на членах суда Михновиче или Плюскове» вообще носил чисто политическую окраску, т.к. тот и другой имели судебный опыт меньше А.Д. Наметкина (В.Н. Плюсков с 1904 г., а Ф.И. Михнович с 1905-го), однако были из дворян.

Да и допросы самих офицеров свидетельствуют о несколько иной причинно-следственной последовательности событий, нежели изложение колчаковского генерала, ставшего только через полгода куратором следствия.

Кроме того, фактические материалы дела указывают, что Кутузов возбудил следственное дело задним числом, так как допрос Ф.Н. Горшкова им реально был произведён только 31 июля. В то время, как результаты осмотра рудника А.Д. Наметкиным и офицерами – от 30 июля.

Формальным основанием для открытия следствия стало именно то, что и.д. Прокурора Суда А.Т. Кутузов допросил «31/18 Июля 1918 года в г. Екатеринбурге … гр. Федора Никитича Горшкова, 28 лет, проживающего в городе Екатеринбурге, по Тимофеевской набережной дом № 10а, который показал, что дня за два до занятия чехословацкими войсками города Екатеринбурга, встретил вечером в Харитоновском саду Судебного Следователя Михаила Владимировича Томашевского, проживавшего по 2 Береговой ул.; в разговоре по поводу убийства бывшего Императора НИКОЛАЯ II Томашевский мне сказал, что он слышал от лица, как бы бывшего очевидцем, или же лица близко стоящего к советской власти подробности совершения этого убийства. На дальнейшие мои расспросы он сказал, что вся царская семья была собрана в столовой комнате и тогда им объявили, что все они будут расстреляны, вскоре возле этого последовал залп латышей по царской семье и все они попадали на пол»[26].

Этот протокол допроса и явился официальным основанием для усмотрения, признаков преступления, предусмотренного 1453-й статьей Уложения о наказаниях и подсудного Общим Судебным Учреждениям.

И, «руководствуясь 288-1 и 4 п. 297 ст. Устава уголовного судопроизводства», Судебный следователь по важнейшим делам А.Д. Наметкин 30 (!?) июля 1918 года «постановил: приступить к производству предварительного следствия»[27].

Получается, что фактическим инициатором возбуждения производства был именно А.Д. Наметкин, а совсем не А.Т. Кутузов, допросивший свидетеля Горшкова только на следующий день. Этот парадокс был обойден А.Т. Кутузовым просто: он направил свое указание судебному следователю о необходимости «приступить к производству предварительного следствия по делу убийства бывшего Государя Императора Николая II, по признакам преступления предусмотренного 1453 ст. Улож. о нак.»[28] за номером №131 «задним числом»: 30 июля 1918 года, которое было вполне правомерно на основании широкого объявления Постановления Президиума Областного Совета Рабочих, Крестьянских и Красноармейских депутатов Урала о расстреле в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. Николая II.

Эта неразбериха вполне объяснима: если бы Наметкин вынес постановление о начале предварительного следствия 31-м числом, то осмотр места происшествия 30-го, в ходе которого были найдены косвенные свидетельства к допросу, не стал бы процессуальным документом. Примечательно, что в широко известной публикации «Электронной библиотеки исторических документов»[29] датой протокола допроса Ф.Н. Горшкова указано «29 июля», что противоречит не только самому документу в ГА РФ, но и свидетельству фактического инициатора розысков капитану Д.А. Малиновскому.

Так или иначе, с 30 июля по первую декаду августа 1918 года Александр Дмитриевич Наметкин провёл ряд первоначальных следственных действий, в том числе: произвёл осмотр места, на котором были найдены обгорелые остатки разных вещей и Мальтийский крест; 31 июля назначил проведение экспертизы по найденным драгоценным камням, которые вопреки судебной процедуре у него были изъяты военными властями по инициативе «горячего офицера», капитана Д.А. Малиновского[30]; 1 августа допросил свидетелей Лобанову Е.Т., Шереметевского А.А., Алферова М.Д., Бабинова М.И., которые смогли сообщить только об оцеплении в районе переезда и рудника «Ганина яма»; 2, 5, 6, 7, 8 августа произвёл «осмотр квартиры Ипатьева в доме Поппель на углу Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка»[31].

Между тем М.К. Дитерихс возлагает на Наметкина вину за отрицательный результат розыска в районе рудника[32]: «Наметкин не обратил внимания офицеров на необходимость обследовать большой район и по следам преступников искать возможности подойти к месту, где они скрывали тела. Он не обратил внимания их на изучение помятости травы, степени свежести засыпи многочисленных окружавших шахту шурфов, обрывов котлованов, ям, которые могли бы дать им основание искать тела не только в шахте. Совершенно естественно, что шахта приковала все внимание офицеров: они ехали сюда уже с предвзятой мыслью, что тела в шахте или в свежевырытой неподалеку от шахты могиле. И так как на последнее поблизости ничего похожего не оказалось, то шахта и осталась единственным центром, приковавшим все внимание офицеров. Мало того, не говоря про слабость розыска предметов и вещей вокруг шахты, Наметкин не отметил в своем протоколе и даже всего того, что было тогда найдено. Таким образом, были пропущены найденные там же, вокруг шахты: карманная складная рамочка Государя Императора; разломанные и побитые шейные иконы: Спасителя, Святых Гурия, Самона и Авива, Николая Чудотворца и 28 кусков эмали от разбитых нательных икон; часть золотого украшения с тремя бриллиантами и ясным следом отруба ее каким-то рубящим оружием; осколки от зеленого флакона Государыни, с пробкой короной.

Отыскать тела оказалось не так просто, как представлялось офицерам по первому впечатлению: Наметкин не дал им правильных путей к простейшему и легчайшему способу напасть на верные следы, а чтобы проникнуть в шахту, надо было сначала удалить из нее воду. Первое упущение нанесло особо непоправимый вред для будущего, ибо все следы, оставленные здесь советскими деятелями, следы их работы здесь, следы людей, лошадей, экипажей и автомобилей были в ближайшие дни затерты самими офицерами, работавшими по откачке шахты.

Офицеры сами почувствовали неудовлетворительность работы Наметкина. Они отлично понимали, что в деле расследования сами могут быть или черной рабочей силой, или только наблюдающими. Но тонкость розыска, техника его, которые только и могли привести к правильным выводам и положительным результатам – были не в их средствах и знаниях, а в руководстве Наметкина. Против него появилось озлобление и, как общее свойство этого периода, – недоверие, подозрительность. Офицеры стали становиться на путь самостоятельных розысков, самостоятельных действий, опасаясь, что Наметкин умышленно ведет дело к затемнению его, а не к выяснению истины. А это в свою очередь, при отсутствии технических знаний и знакомства с шахтенной работой, не обещало успеха».

Вот так: из-за «ленивого» Судебного следователя по важнейшим делам Наметкина «горячие» офицеры не смогли найти Царских останков – там, где их на самом деле и не было[33] (как нам теперь абсолютно достоверно известно).

«Искушённый в розыске» генерал М.К. Дитерихс как будто не знает, что любое уголовное дело заводится не по нахождению «предметов», принадлежащих кому-либо, а по факту «следов», указывающих на событие преступления. Поэтому совершенно закономерно опытный Судебный следователь Екатеринбургского окружного суда А.Д. Наметкин с Ганиной ямы переключился на осмотр Дома Ипатьева.

Одним из важнейших для следствия документов мог бы оказаться самый первый, проведённый Наметкиным допрос[34], в качестве свидетеля Евдокии Тимофеевны Лобановой, которая сообщила, что: «В этот день муж предоставил мне ломовую лошадь, которая должна была перевезти меня из города на дачу в дер. Коптяки, находящуюся в 18-20 верст от Екатеринбурга. Возчик был небольшого роста, горбатый, средних лет, но кто он такой и как его фамилия, имя и отчество – не знаю, видела я его иногда в комитете партии левых социалистов-революционеров в доме Коммерческого собрания на Вознесенском проспекте.

Вечером мы выехали из города, причем я взяла кровать с перинкой, небольшую корзинку и чемодан. Перед закатом солнца мы доехали до железнодорожной будки у переезда у горнозаводской линии, где несколько незнакомых мне лиц – мужчин и женщин – сообщили нам, что дальше ехать нельзя, так как красноармейцы, стоящие впереди в нескольких саженях с грузовиком-автомобилем, не пропускают никого. Женщины и мужчины высказали предположение, что если у нас имеется пропуск, то вероятно нас пропустят. Мой извозчик сказал, что у него есть пропуск, и мы проехали дальше. С нами сел какой-то молодой человек, служащий в конторе фирмы бр. Агафуровых; фамилии его не знаю.

Проехав несколько саженей, мы увидели грузовик-автомобиль и около него стоял какой-то небольшой бочонок. По другую сторону автомобиля сидел пожилой человек в солдатской форме; тут же появились двое других солдат, молодых. Двое последних подбежали к нам и крикнули, что дальше двигаться нельзя. Мой извозчик показал пропуск, но разрешения на проезд красноармейцы не дали. Мы вернулись к будке и стали обсуждать, что нам делать. В это время из города приехал легкий автомобиль, в котором сидели 6-7 человек. Кажется все они были в солдатской форме и молодые, за исключением одного, походившего на еврея, с черной, как смоль, бородой и усами. Мой извозчик побежал к ним и закричал: «Не пропускают!». Один из ехавших на автомобиле сказал: «Почему не пропускают, мы сейчас узнаем», и поехали дальше.

Приблизительно через полчаса автомобиль вернулся к будке уже с двумя лицами; остановившись у будки, они стали со мной разговаривать, пить чай. Один из этих мужчин назвал себя московским, но ни тот, ни другой мне совершенно неизвестны. Поздно ночью с той стороны, куда был запрещен въезд, проехали в сторону города 5-6 лошадей, запряженные в какие-то длинные телеги, но было ли что на них – не видала. У телег были люди, но за темнотой и дальностью расстояния я их рассмотреть не могла. С ними же прошел и грузовик. Когда они переехали через полотно, то к легкому автомобилю подошли четверо мужчин, среди которых человека с черной бородой уже не было; они сели в автомобиль и тоже уехали по направлению к городу. Проезжая, они сказали моему молодому компаньону, что путь свободен. Утром мы доехали до дер. Коптяков».

Однако на тот период ни у кого из участников осмотров не было даже понимания о наличии события преступления в отношении членов семьи бывшего императора. Ведь никто не только не видел трупов, но даже и не рассказывал об этом со слов прямых свидетелей. Совокупность информации, полученной в ходе первоначальных следственных действий, не позволяла высказать однозначное утверждение о судьбе членов семьи бывшего императора Николая II. В этом заключается главная особенность и трудность в расследовании этого преступления, осложненного эмоциональным и политическим резонансом в военной среде.

Самым странным и противоречивым в версии М.К. Дитерихса моментом для любого юриста, является то, что свидетель Ф.Н. Горшков в своём рассказе ссылался не на кого-нибудь, а на поднадзорного тому же Алексею Тимофеевичу Кутузову Судебного следователя Екатеринбургского Окружного суда, дворянина Михаила Владимировича Томашевского. Однако Кутузов по непонятным соображениям не только не допросил Томашевского, но даже не организовал его встречу с А.Д. Наметкиным. Только через четыре месяца, 3 декабря (!) 1918-го Член Суда И.А. Сергеев смог допросить Томашевского в качестве свидетеля. При этом последний сообщил[35]: «Я не мог исполнить просьбы Агафонова, так как преступность такого недонесения была для меня очевидна, потому, приняв меры к сохранению полученных сведений на случай возможных случайностей со мной, при первой же возможности сообщил их двум районным комендантам капитанам Новицкому и кн. Кугушеву, а в августе месяце также и Прокурору Екатеринбургского Окружного Суда».

В этом очередной парадокс «Царского дела»: важнейший на момент начала следствия свидетель, дворянин и судебный деятель (!) – оказывается вне поля зрения следствия. Его скрывают «опытный Прокурор» Кутузов и «горячие офицеры». Даже если предположить, что Сергеев, как социал-демократ, не хотел заниматься следствием, то роль прокурора как заключается в том, чтобы в порядке надзора потребовать от следователя исполнения Закона. Однако в деле нет ни одного прокурорского представления по этому поводу.

Надо полагать, что причина этого – внутриполитическая борьба между «монархистами» и екатеринбургской небольшевистской социалистической властью.

Многие исследователи, рассуждающие об этих трагических событиях, упускают из виду, что основной уголовно-процессуальной задачей на этом этапе расследования являлось доказательство самого события преступления и не обращают внимания на даты первичных опросов ключевых свидетелей. А они свидетельствуют о развитии непростой ситуации вокруг следствия…

В уголовной практике много лет функционирует поговорка: «Нет тела – нет дела». Поэтому, понимающие всю сложность правовой оценки событий, руководители Екатеринбургского Окружного суда приняли решение передать ведение следствия по этому делу одному из наиболее грамотных екатеринбургских специалистов в области уголовно-процессуальной деятельности. И здесь не обошлось без интриг…

Вот, что написано об этом у генерала М.К. Дитерихса[36]: «Так как других подходящих следователей не было, то Кутузов возбудил вопрос о возложении следственного производства, согласно закону, на одного из членов суда, причем его выбор останавливался на членах суда Михновиче или Плюскове[37]. При предварительных переговорах с председателем суда Глассоном[38] предполагалось окончательно назначить Михновича[39], опытного бывшего следователя, человека честного и стоявшего вне тогда господствовавших политических течений».

Иными словами, А.Т. Кутузов по своему умыслу или под влиянием военных решил «придержать информацию» до назначения более удобного следователя.

Но позиция большинства была другой. «Так как по положению избрание для следствия члена суда производится “общим собранием отделений Окружного Суда”, то этим и воспользовались соответственные политические группы для проведения более благоприятного для них – третьего из кандидатов для следствия, Ивана Сергеева, тоже члена суда. 7 августа, неожиданно для прокурора Кутузова и вопреки предварительному соглашению с председателем суда Глассоном, И.А. Сергеев получил наибольшее число голосов, и на него было возложено ведение предварительного следствия по делу об убийстве бывшего Царя»[40].

В результате чего Александр Дмитриевич Наметкин получил предписание[41]: «В заседании Общего Собрания Отделений Суда 25 июля с.г. 7 августа постановлено производство предварительного следствия по делу об убийстве бывшего Государя Императора Николая II возложить на Члена Суда И.А. Сергеева, освободив Вас от производства по настоящему делу». Вместе с тем Наметкин должен был продолжить работу[42] по экспертизе найденных вещественных доказательств с выездом в г. Челябинск вместе с комиссией в составе офицеров: Д.А. Малиновского, Е.Н. Сумарокова, Г.В. Ярцова и А.А. Дурасова.

И опять военный специалист (М.К. Дитерихс) даёт[43] «исчерпывающую» оценку новому следователю по сложнейшему делу: «Вскоре прибыл в Екатеринбург настоящий прокурор суда В. Иорданский[44], которого Кутузов только замещал, и следственное производство гражданской власти совершенно отделилось от работ по исследованию, ведшихся военными властями.

Последние отнеслись почти враждебно к возложению следственного производства на И.А. Сергеева, избранного под влиянием определенных политических течений чертовского направления, и относились с большим предубеждением вообще к личности самого И.А. Сергеева. Хотя Сергеев в своем прошлом проходил через стаж судебного следователя, но, судя по тому, как он вел порученное ему Царское дело, можно думать, что он никогда в жизни к этой специальной профессии никакого отношения не имел. Остается только предположить, что Сергеев ставленник известных политических течений, противник вообще Царскому делу, относился к нему как к простому исполнению канцелярской работы … Если Наметкин отличался леностью и апатичностью к своим обязанностям, то Сергеев в произведенной работе выказал полное отсутствие самого скромного таланта следователя и абсолютное непонимание следственной профессиональности. Его допросы свидетелей – это запись того, что хотел показать только сам свидетель или преступник; попытки вести допрос по определенной идее, определенному плану, систем дополнительных вопросов – у Сергеева отсутствовали совершенно, или отмечаются в протоколе только постольку, поскольку случайно сам свидетель или преступник давали для этого материал в своем показании. Он совершенно игнорирует методы установления фактов путем исследования, тщательного изучения вещественных доказательств, он просто коллекционирует их, и сами по себе у Сергеева вещественные доказательства не говорят ничего, не помогают установлению фактов преступления, не создают путей для новых следственных изысканий, а являются просто “приложениями” в узком понимании статьи закона».

Между тем простое сравнение послужных списков всех указанных судебных деятелей свидетельствует только в пользу компетентности и опытности И.А. Сергеева. Он родился в г. Симбирске, в православной семье отставного фельдфебеля 4-й роты Симбирского Губернского батальона Александра Сергеевича и его супруги Натальи Яковлевны Сергеевых, о чем была сделана соответствующая запись в Метрической книге Тихвинской церкви. В 1890 г. окончил полный восьмиклассный курс Губернской классической гимназии, поступил на Юридический факультет Императорского Московского университета, по окончании которого постановлением Старшего Председателя Казанской Судебной Палаты от 17 сентября 1894 г. определен в Гражданскую службу младшим кандидатом на должность Судебного ведомства при Симбирском Окружном Суде. Распоряжением прокурора Суда, от 31 декабря 1894 г. за № 84 поручено заниматься в камере прокурора Суда. «ВЫСОЧАЙШИМ приказом по гражданскому ведомству от 27 мая 1895 г. за № 28, утвержден в чине Губернского Секретаря». Постановлением г. Старшего Председателя от 26 апреля 1896 г. за № 16, состоявшимся по согласованию с Прокурором Палаты, присвоено звание Старшего Кандидата на судебную должность с 20 апреля 1896 г. Исправлял должности Судебного следователя разных участков округа.

Приказом по ведомству Министерства Юстиции, от 23 июля 1898 за № 37 «причислен к Министерству Юстиции, с откомандированием к исправлению должности Судебного Следователя 4 уч. Верхотурского Суда, округа Екатеринбургского Окружного Суда». Затем на других участках уезда. С августа 1902 года – Судебный следователь Суда по важнейшим делам, Титулярный советник. В марте 1905 года переходит в Прокурорский надзор, становится Товарищем прокурора по 2-му участку г. Екатеринбурга. 1907 году решением Общего собрания отделений Суда переводится на должность камерного Товарища прокурора (заместителя). Приказом по гражданскому ведомству, от 4-го октября 1908 г. за № 66, назначен Членом Екатеринбургского Окружного Суда. Награжден орденом Св. Анны 3-й степени, 25 апреля 1911 года за № 27, произведен за выслугу лет в Коллежские Советники, со старшинством с 17 сентября 1910 г. «ВСЕМИЛОСТЛИВЕЙШЕ пожалован Орденом Св. Анны 2-й степени (1 января 1913). На основании ВЫСОЧАЙШЕГО повеления, последовавшего в 21-й день февраля 1913 года, предоставлено право ношения ВЫСОЧАЙШЕ утвержденной в память 300-летия Царствования Дома Романовых светло-бронзовой медали. Согласно п.1 отд. VIII закон 3-го июля 1908 назначена первая прибавка к содержанию из оклада 450 рублей в год с 4 октября 1913. ВЫСОЧАЙШИМ приказом по гражданскому ведомству от 30 марта 1915 года за № 16 произведен за выслугу лет, в Статские Советники, со старшинством с 17 сентября 1914 г.»

Таким образом, на август 1918-го И.А. Сергеев был самым подготовленным и опытным сотрудником уголовного процесса в Екатеринбургском Окружном суде. Главной причиной его отрицания являлись его политические взгляды.

Иван Александрович Сергеев придерживался социал-демократической направленности. Активно участвовал в политической жизни города Екатеринбурга. В апреле 1917 года он – секретарь Президиума Екатеринбургского уездного съезда Комитетов Общественной безопасности, избран Гласным в Земское собрание от крестьянской группы. С мая 1917 года – Председатель Екатеринбургского Комитета общественной безопасности до перехода власти в руки Совета рабочих и солдатских депутатов летом того же года. При вступлении в Екатеринбург Сибирской армии Постановлением Общего Собрания Отделений Екатеринбургского Окружного суда от 15/28 июля 1918 г. избран представителем Судейской корпорации в Совещание об образовании Временного комитета Народной Власти.

Временный комитет Народной Власти просуществовал всего неделю, с 25 по 31 июля 1918 года, поэтому к своему 46-му дню рождения он вернулся к исполнению обязанностей Члена Суда и Общим Собранием суда был определён следователем по самому сложному и резонансному делу.

Еще одной силой, которая должна могла бы обеспечить раскрытие преступления «по горячим следам», но почему-то не сделала этого, был Екатеринбургский уголовный розыск, который являлся официальным органом дознания по делу. Причина этого в странной позиции его начальника, еще одного дворянина – Александра Федоровича Кирсты. В ходе дознания по делу сотрудниками Уголовного розыска были установлены некоторые охранники Дома особого назначения. В числе прочих были задержан и опрошен красноармеец из последнего состава охраны Михаил Иванович Летемин, а в Сысерти опрошена жена начальника охраны П.С. Медведева – Мария Даниловна.

Опрошенный М.И. Летемин еще 7 августа (!) сообщил А.Ф. Кирсте[45], что «охрана дома особого назначения, где находился в заключении бывший Государь Император Николай II, состояла из 56 человек: 30 рабочих Сысертского завода, 16 рабочих из Злоказовского завода в г. Екатеринбурге и 10 латышей, мне неизвестно откуда прибывшая в гор. Екатеринбург. По фамилии я некоторых охранников знаю. Из Сысертского завода: два брата Стрекотиных, живущих в Сысерти на Красной улице, Старкова Ивана, Сафонова /файка/ Вениамина, живущих в Сысерти где то по Ново-Провиантской улице, Николая Попова, где то живущего по Новой улице в Сысерте, эти пять ныне живут в Сысерте. Подкорытов Николай, Толабова Ивана, Котегов Иван, Семенов Василий, Седчиков Николай, Щукин. Из Злоказовской фабрики я знал охранника Путилова. Латышей же по фамилии никого не знал. Кроме охраны, там были в последнее время: Комендант Юровский, помощник его фамилии не знаю, рабочий Сысертского завода Павел Медведев, шофер из рабочих фабрики Злоказова фамилии его не знаю: среднего роста, лицо карявое /в оспе/, темно русый, бороду брил, усы маленькие он на фотографической карточке сидит на коленях с правой стороны, я его хорошо знаю /была показана группа рабочих фабрики Злоказова, снятая на фотографической карточке/. (…)

16 июля я дежурил в доме особого назначения на посту № 3 с 4 дня до восьми вечера и сменившись в 8 вечера хорошо помню, что бывший Государь и его семья находились в Ипатьевском доме и были живы; 17 же июля в 8 часов утра я занял в карауле Ипатьевского дома пост № 4 и зайдя в дом Попова, где жила команда охранников я в комнате разводящего Медведева увидел мальчика который всегда прислуживал быв. Государю и удивившись спросил у одного из дежурных охранников – “что это значит, зачем мальчик здесь. Но вместо ответа охранник, фамилии его не помню, махнул рукой, тогда я спросил второго, и он мне рассказал, что 16 июля в 12 часов ночи внизу в помещении дома особого назначения в комнате в которой была дверь опечатанной комнаты был застрелен быв. Государь с женой детьми, доктором лакеем, поваром и фрейлинами, при чем последней была убита младшая дочь Государя, об этом мне говорил, стоявший в эту ночь на посту, Стрекотни; бывший Государь был убит первый в него выстрелил Юровский, после того как что то прочитал, при чем бывшая Государыня и старшая дочь перекрестились, после убийства Государя начали стрелять латыши и Сысертский рабочий разводящий Павел Медведев. Когда была убита вся царская семья и его прислуга из дома Попова позвали охранников замыть следы крови, трупы вынесли на грузовой автомобиль и следы засыпали песком; тот же Стрекотин и другие охранники говорили, что выстрелов было много, что кровь в комнате смывали и ее было много, говорил мне еще австриец Адольф ставивший коменданту самовар, что 16 июля ночью, когда он спал к нему пришел Юровский и разбудив его, сказал если ты услышишь выстрелы не пугайся, после этого я слыхал, как с верху сходило в нижний этаж много лиц и затем выстрелы, но их было не много. Не доверяя всему этому, я спросил шофера грузовика, который мне подтвердил, что трупы он вывозил в лес, а там было застряли в трясине. Шофер этот был один Злоказовский рабочий, личность которого я ранее узнал на предъявленной мне фотографической карточке. Мальчик, которого я видел у Медведева, был из Царского села и отправлен, как я слышал обратно. 17, 18, 19, 20 и 21 убирали помещение Ипатьевского дома и вывозили вещи из кладовой на вокзал, 22 июля сняли караул».

При этом, как ни странно, в этот период возможный процессуальный статус Летемина в следствии был не определён и до сведения следователя не доведён.

9 августа была опрошена Мария Даниловна Медведева, которая сообщила[46], что «мой муж Павел Спиридонов Медведев, по профессии сапожник и в последнее время до поступления в красную армию работал в заводе. Весной этого года он с другими рабочими Сысертского завода были наняты охранять дом, где в гор. Екатеринбурге были заключены б. Государь Император и с этой целью выехал в гор. Екатеринбург, я же осталась в Сысерти, но часто навещала мужа и жила у него в общей их казарме по несколько дней сряду, приезжая в Екатеринбург я видела, что дом охранялся густой цепью красноармейцев, но моего мужа я на посту не видала потому, что он был разводящим караула. 19 июля с.г. я приехала в гор. Екатеринбург навестить своего мужа, подъехав к дому, где был заключен б. Государь Император удивилась, что дом тот стоял почти совершенно без охраны, почему заехав к мужу в казарму и встретившись с ним спросила его, что означает такое малое количество постов с тем, что было прежде, и мой муж Павел Медведев рассказал мне “теперь излишне охранять дом, потому что царя там нет, – он и вся его семья убиты; произошло это так: в 2 часа ночи 17 июля разбудили всю семью Государя и Его самого, а также и всю его прислугу и Его приближенных, они встали, умылись, оделись и их всех свели сверху вниз в комнаты, где они стали полукругом, всех их было 12, против них выстроились тоже 12 каких то не здешних людей – не заводских, а приезжих, Государю и его семье прочли бумагу, в которой говорилось, что революция погибает, по этому и должны и они погибнуть, после чего прислуга Государя стала охать и кричать, но все стоявшие начали расстреливать приведенных сверху и вскоре б. Государь Император, б. Государыня Императрица, наследник и все великие княжны, прислуга и приближенные в количестве 12 человек были мертвы. В тот же 17 июля день все трупы были вывезены в лес и сброшены в ямы в шурфы, но места не указал, как равно не указал, на чем вывозились трупы».

Были найдены и опрошены и другие лица, которые могли стать участниками уголовного процесса. Об этом также знали Заместитель начальника Управления Уголовного розыска П.И. Плешков и надзирающий Товарищ Прокурора А.П. Белозерский.

Однако ни А.Д. Наметкин, ни И.А. Сергеев совершенно не были посвящены в эти обстоятельства.

Возможно, начальник Управления Уголовного розыска хотел поступить по закону, однако с ним произошла странная история. Профессор С.И. Константинов пишет[47]: «В конце августа бурная деятельность А.Ф. Кирсты была прервана самым неожиданным образом. В середине августа, бегло ознакомившись с делом о расстреле екатеринбургского жителя П.А. Трапезникова (точнее он был найден патрулем с разбитой головой) 25 июля, в день взятия города чехословаками и казаками, приказал арестовать А.П. Мисюрева и Г.Я. Заплатина, решив, что они виновны в подстрекательстве к убийству. Узнав об аресте двух горожан за смерть красногвардейца, начальник Екатеринбургского гарнизона генерал-майор В.В. Голицын, в свою очередь, решил, что действия Кирсты носят характер протеста против расстрела. И приказал арестовать начальника уголовного розыска, заключить в тюрьму и передать его дело в следственную комиссию.

Напрасно на допросе Кирста заявлял: «Я большевиков ненавижу всеми фибрами души, я был арестован большевиками, почти приговорен к смерти, разорен… скрывался в течение 4,5 месяцев, присоединился к чехам как красный солдат у г. Самары. Был принят в 4 батарею 1-й чехословацкой артиллерийской бригады полка имени Яна Жижки и участвовал во всех боях против большевиков, брал г. Екатеринбург вместе с чехами (отряд пришел со ст. Кузино), о чем имею удостоверение от командира батареи…».

Удостоверение и справка о закреплении за ним винтовки действительно в деле имелась. Но… бюрократическая машина сразу заднего хода не дала. Кирста был заключен в одиночную камеру тюрьмы № 1 под строгий надзор. 28 августа при обыске в квартире 1 Харитоновского дома по Арсеньевскому проспекту (ныне ул. Карла Либкнехта) у жены Софьи Ромуальдовны и дочери Ксении Кирсты были изъяты деньги и ценные бумаги (впоследствии возвращенные). Так сработали военные власти по рапорту и.д. прокурора Окружного Суда Кутузова.

Рассмотрение дела Кирсты, как и многих других, задержалось, и только 21 декабря судебный следователь А.П. Наметкин определил, что именно обстоятельства дела дали Кирсте повод думать, что там действительно было подстрекательство к убийству. Следователь не нашёл оснований к привлечению Кирсты в качестве обвиняемого и постановил освободить его из-под стражи».

Сменивший Кирсту, бывший частный пристав 1-й полицейской части г. Екатеринбурга Павел Иванович Плешков также почему-то ничего не сделал для передачи материалов дознания следователю по делу.

За всем этим видятся фигуры и.о. Прокурора суда А.Т. Кутузова, которому по должности докладывали о текущих результатах надзора все его Товарищи (и в т.ч. Антоний Павлович Белозерский, надзиравший за Уголовным розыском) и «активных военных», которые «были полны эмоциональной решимости раскрыть преступление», но были совершенно не компетентны в этой деятельности.

И здесь проявился тот же «парадокс»: очень хочется раскрыть преступление, но всё делается во вред делу!

Действия военных дошли до того, что 8 октября Сергеев получил предписание передать основное «вещественное доказательство» – Дом Ипатьева – военным.

На что им в присутствии Председателя Суда В.Н. Казем-Бека и вновь прибывшего на должность Прокурора Суда В.Ф. Иорданского был составлен протокол, в котором было написано[48]: «Город Екатеринбург, 8 Октября 1918 года, Член Екатеринбургского Окружного Суда И. А. Сергеев, командированный для производства предварительного следствия по делу об убийстве б. Императора Николая Александровича, составил настоящий протокол о нижеследующем: в 10 1/2 часов утра сего числа ко мне явился дежурный офицер при коменданте города прапорщик Алексеев и от имени Коменданта просил меня выдать разрешение на занятие дома Ипатьева под квартиру для командующего Уральским фронтом Генерала Гайды и его Штаба, а на отказ мой в удовлетворении такого ходатайства ответил, что дом Ипатьева, независимо от моего согласия или несогласия на это будет занят вследствие категорического приказа Генерала Гайды….».

Лишь активные протесты со стороны руководителей Суда отменили это решение.

В целом же ситуация изменилась с вступлением в должность Прокурора Екатеринбургского Окружного суда Валериана Федоровича Иорданского.

Наконец, материалы дознания с указанием ключевых свидетелей из Уголовного розыска были отправлены Члену Суда И.А. Сергееву. Отправка ключевых материалов из УГРО произошла только 13 октября 1918 года.

Между тем в октябре из г. Алапаевска пришла информация об убийстве Великих князей и Князей императорской крови, высланных туда по решению Уралсовета, и «Постановлением Общего Собрания Отделений Суда от 11 октября 1918 г.» на Члена Екатеринбургского Окружного суда Ивана Александровича Сергеева было «возложено производство следствия по делу об убийстве в гор. Алапаевске бывших Великих Князей»[49]. Он прервал свою работу в г. Екатеринбурге и срочно выехал в г. Алапаевск.

Примечательно, что неглупый Михаил Константинович Дитерихс сам пишет о «почти враждебном» отношении, «большом предубеждении к личности следователя» со стороны военных и о том, что «они отлично понимали, что в деле расследования сами могут быть или черной рабочей силой, или только наблюдающими. Но тонкость розыска, техника его, которые только и могли привести к правильным выводам и положительным результатам – были не в их средствах и знаниях, а в руководстве» следователя. Однако военные не смогли преодолеть эту неприязнь.

В результате «военное следствие» и деятельность «опытного, видавшего виды юриста», «человека прежнего воспитания и режима, не поддавшегося моральному и умственному разврату революционных принципов 1917 года», и.о. Прокурора суда А.Т. Кутузова не только не способствовали раскрытию преступления, а затормозили работу предварительного следствия на два месяца.

Впоследствии генерал М.К. Дитерихс и члены курируемой им группы, приступившие к этой работе не ранее марта 1919 года, в своих публикациях перевернули существо ситуации начала следствия с точностью «до наоборот»…

 

Людмила Анатольевна Лыкова, главный специалист РГАСПИ, доктор исторических наук

Александр Борисович Мощанский, публицист, криминолог, полковник полиции в отставке

 

Использованные материалы

 

1. ГА РФ. Ф.1837. Оп.1. Д.58
2. ГА РФ. Ф.1837. Оп.2. Д.6
3. ГА РФ. Ф.1837. Оп.4. Д.1
4. ГА РФ. Ф.1837. Оп.4. Д.3
5. ГА РФ. Ф.10243. Оп.8. Д.1
6. ГАСО. Ф.Р-1573. Оп.1. Д.60
7. ГА РФ. Ф.Р-4369. Оп.4. Д.717
8. ЦДООСО. Ф.41. Оп.1. Д.71
9. Дитерихс М.К. Убийство Царской семьи и членов Дома Романовых на Урале. Ч.1. – Владивосток, 1922
10. Константинов С.И. Организация и кадровый состав «белой» милиции Екатеринбурга в 1918–1919 годах /ж. «Вестник Уральского юридического института МВД России». 2019, №2
11. Михайлов К. Доклад подполковника Игоря Бафталовского/ эл.журн. «Русская традиция». 30 июля 2018/ http://ruslo.cz/index.php/nauka/item/1019-doklad-podpolkovnika-igorya-baftalovskogo
12. Николай II (Романов Николай Александрович, император). 1917. 2-го марта. Четверг. Дневники императора Николая II. / сост., коммент. и примеч. В. П. Козлова, Т. Ф. Павловой, З. И. Перегудовой; общ. ред. и предисл. К. Ф. Шацилло.- М. : Орбита, 1991
13. Офицеры РИА/ http://ria1914.info/index.php?title= …