Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Трудный край. Часть 2. Искупительная жертва

Юрий  Покровский, Русская народная линия

15.08.2012

 

Трудный край. Часть 1. У последней черты

 

Святая Русь произошла из встречи на просторах огромной равнины язычников-славян с греческой церковью - образовалась удивительная завязь, быстро превратившаяся в стойкий цветок. Аромат новой жизни заполнил русскую землю. Славянские племена соединились неразрывной мистической связью с этой землёй и не уйдут из неё никогда. Сменяющиеся поколения стали её перегноем и почвенным слоем; вздымающиеся к небу крепостные башни - продолжением их плоти; мощи праведников - корневищами храмов и монастырей.

Православие объединило всех насельников этой земли в народ православный. Однако право на правление разделяло общество на водителей и ведомых. Но и правители земли русской долгое время не будут хозяевами жизни, а будут вынуждены получать подтверждение своих властных полномочий от завоевателей, пришедших с Востока. «Татарщина» со своими навыками всемирных победителей, молниеносностью действий в трудных ситуациях внесёт серьёзную лепту в обустройство государства российского. Начиная с Петра I, усилится влияние западных европейцев.

Россия - это перекрёсток, все стороны света участвовали в её лепке. Святоотеческая культура и культура дворянская станут опорным средокрестием империи. <...>

В начале своего становления Россия выступает «последней инстанцией» в деле защиты православия. И это ей удаётся. Под напором меркантилизма аристократическая культура отодвигается на самый край просвещённого мира и в России обретает новое дыхание. Русские гении замыкают собой плеяду людей достигших подлинного величия. Как и любая другая мировая империя, Россия стремится стать центром мира и становится им: сначала как охранительница и удерживающая истинную церковь-скиталицу, затем как родина шедевров в различных видах искусства. Причём свою «столичность» она утверждает вопреки тенденциям, преобладающим во всех остальных странах. Россия - это и последняя держава, построенная на принципах служения.

СССР представлял собой быстро исчерпавшую себя последнюю политическую систему, крепами которой служила приверженность людей абсолютным истинам. Почему же именно такой исход, сопровождаемый массовым истреблением людей и столь же массовым безумием, стал возможен после отречения государя императора?

На протяжении пяти веков Россия представляла собой цельный мир, небольшую планету, близкую по размерам площади Луны. Стратегия сотворения этого мира, можно сказать, из ничего (окраина Золотой Орды, православной церкви, расселения славянских народов) заключалась всего в двух словах: «Третий Рим». Не рассчитывая на поддержку братьев-славян, тотально придавленных другими расами, будучи свидетелем крушения исторического центра православия - Царьграда, претерпевая суровый климат, непосильный предыдущим цивилизациям, русский народ фактически находился на грани исчезновения, у той черты, за которой начинается историческое забвение, поглотившее сотни других народов. Третий Рим, казалось бы, не имел будущности, представлял собой не более чем эмблему, напоминающую о величии других мировых столиц. И, тем не менее, русский край стал постепенно разворачиваться в целый мир. В борении со стихиями и внешними многочисленными врагами русские неизменно видели себя стоящими на краю обрыва и потому не могли отступать. Отступление, поражение стало синонимом падения в пропасть. Поэтому русские без устали падали ниц перед своими иконами и святынями, перед правителями - светильниками своего мира, дабы не сорваться в бездну, не стать «падшими» перед лицом суровых испытаний и тягот жизни. Холоп царя - это синоним раба Божьего.

Признание величия не в себе, а вне себя не умаляет достоинство человека.

«Тварь дрожащая» - это существо, постоянно озабоченное своей безопасностью и перспективами сытого существования. А человек, готовый вытерпеть муки или умереть, отстаивая не своё величие, а величие веры, государя, родины - есть уже существо, в котором божественное (душа) первенствует, а тленное играет второстепенную роль.

Россия становится предержательницей истинной церкви. Это обстоятельство играет чрезвычайно важную роль в становлении русского менталитета. Мусульманские народы, строя свою государственность, тем не менее, всегда помнят, где находится их духовный центр - в аравийской пустыне, а сами они всего лишь составная часть исламского мира. И европейские страны - это провинции католической церкви; пожалуй, только Испании некоторое время удавалось играть роль «главного оплота». Весь суверенный православный мир с ХVI в. фактически заключён в границах России, стремящейся к беспредельности своих пространств. Православные жили и в других империях, но на положении людей низшей расы.

Русские рождались и умирали как участники процесса всеисторической, всемирной, вневременной важности. Именно эти чувства, фильтруясь сквозь наслоения аристократической культуры, побуждали к неустанному и вдохновенному творчеству русских гениев. Но восхищаясь этими действительно великими людьми, мы уже не ощущаем кожей и малой толики того предельного напряжения, которые испытывали столпы храма искусства, а также государственные мужи, иерархи церкви, полководцы-те люди, на которых и держался каркас империи. Это напряжение, как наждаком, сдирало с них кожу.

Метафизика жизни предполагает мужественную борьбу со временем.

В рамках святоотческой культуры борьба приобретает мученический оттенок, при аристократической - героический. А вот диалектика жизни подразумевает способность человека переплавляться в соответствии с изменениями условий существования. Диалектическое мироотношение размельчает и разъедает такие базовые имперские понятия, как верность присяге и долгу, бесценность святынь. Диалектическое понимание явлений и событий делает неудобными жёсткие военные мундиры и женские корсеты, условности и приличия, кодексы и правила, но закладывает основы для торжества относительного. Метафизика нельзя подкупить, а диалектика можно; весь вопрос - в цене. Товарно-денежные отношения выступают мощнейшим проводником новых идеологем. Материальный мир действительно приобретает весьма убедительный динамизм в своих изменениях.

Но буржуазные ценности, порождая фетишизацию денег и вещей, не казались приемлемыми, ни правителям общества, ни слоям, которые своим потом обеспечивали рост производительности труда и повышение эффективности разнообразных производств. Не лишним будет напомнить, что так называемые буржуазные революции в Англии и во Франции закончились определённым компромиссом между теми, кто притязал стать новыми хозяевами жизни и теми, кто имел многовековой опыт общественного управления.

Движение европейских низов, почувствовавших себя обобранными и обездоленными в ходе исторического развития, как бы распалось на два могучих потока. В одном потоке находились те, кто пытался доказать всему миру и всем временам, что они ничуть не уступают аристократам: так же могут жаждать славы, слыть героями, гениями и великими полководцами. В другом потоке двигались те, кто хотел простой результативной деятельности, добивался уважения в обществе, благодаря нажитому состоянию.

Растущее требование низов социального, политического равенства подразумевало притязание управляемого большинства на место и роль в истории. Притязание проявлялось по-разному: через бунт или бегство за моря-океаны, на территории, не тронутые цивилизацией, через профсоюзную и парламентскую борьбу. Ещё тогда, в середине ХIХв зародился миф о потенциале миллионов, который из-за несовершенства общественного устройства не может быть востребован. А раз так, то этот порядок нужно упразднить. Ожидание Судного дня стало заменяться активными попытками суда истории. Судьями же видели то «людей дела», то «унижённых и оскорблённых», то «авангард прогрессивных сил».

Но почему же самовыдвиженцы-судьи, апеллирующие к истории и законам её развития, не обращали внимания на существенные подробности былых эпох? Точнее сказать, на то, почему эпохи были весьма скупы по отношению к конкретному человеку? Миллионы египтян обустраивали древнюю страну, но от них никаких упоминаний не осталось. Разве что сохранилось несколько могильников, надменно торчащих над потоками времени. Если брать эпохи, когда отдельным людям удавалось вырасти до исторической личности, то это были как раз периоды расцвета аристократических форм правления. Эпохи Перикла, Августа, итальянского Возрождения, Елизаветы в Англии, Александровская в России. И французское общество, столь щедрое на незаурядные натуры, по своей сути оставалось аристократическим целое столетие после того, как плебеи вошли в Зал наций с революционными знамёнами. Только на исходе ХIХ столетия из этой страны были высланы реальные претенденты на королевский трон. А такие аристократические институты, как Академии, на протяжении всего ХХ века, вопреки всяческим эмансипациям, практически не принимали в свои ряды женщин.

Но подробности былых эпох мало интересовали «делателей истории». Им казалось, что только в ХIХ столетии людям открылись неведомые доселе истины, а во все предыдущие времена человечество пребывало в заблуждениях. И вот только теперь, во времена торжества подлинных (научных) знаний, стало ясно, что же делать, и кто виноват.

Ответы на эти сакраментальные вопросы всё чаще начинались со слов «Баста!» или «Долой!»

В России революционные настроения породили своеобразное сектантство или даже целый букет сект, которые, настаивая на атеистическом миропонимании, именовали себя «коммунами», «обществами», а затем «партиями». Однако эти секты, решительно настроенные против абсолютизма власти в России, как и еретические движения, не приемлющие Русской православной церкви, утверждали примат экономических отношений в будущем обществе.

Экономизм в качестве идеологемы, действительно, не имел ранее прецедентов в человеческой истории. Он провоцировал обмирщение святынь. Силы небесные своими знамениями и чудесами отмечают и выделяют подвижника. И аристократом нужно родиться. В качестве редкостной удачи может выпасть шанс - за ревностную службу монарху получить потомственное дворянство (Минин, Меньшиков). Но вот появляются случаи своеобразной сделки. Страна несёт военные тяготы, государственная казна неудержимо пустеет; тут проступает из мрака подполья некий ростовщик, который за весьма скромные проценты ссужает солидную сумму поиздержавшемуся правителю. А правитель в знак благодарности дарит кредитору титул. Затем предметами коммерческих сделок становятся имения, и даже предметы церковной утвари.

Против коммерциализации жизни в России выступали все сословия. Самой большой опасностью русской идее, мессианству, Бердяев считал не коммунистическую перспективу, а «обуржуазивание». Экономизм возник как определённый итог распространения в широких слоях общества мечты о прогрессе. Согласно этой мечте, облаченной в ризы теории, Россия, издавна став оплотом православия и укрепившись в качестве цитадели аристократизма, вовсе не представляла собой некую несопоставимую с другими европейскими державами цивилизацию, а являлась всего лишь отсталой аграрной страной, плетущейся в хвосте передовых и развитых стран.

Эта теория стала очень близка многим людям из низших сословий, ощутившим жажду кипучей деятельности, и помогала находить ответы на многие вопросы. Дескать, Россия потому и отсталая, что ею не задействован весь «потенциал» народа, а существующие формы и правила устроения общества препятствуют этой востребованности. Поэтому империя неизбежно утрачивает своё могущество.

И в качестве аналитического развития подобного умонастроения, делался вывод о том, что чем быстрее ослабнет несовершенное государство, тем легче будет сломать все барьеры и прочие преграды, и тогда каждый может явить миру свои ослепительные способности. Такая вот «тюрьма народов» или гауптвахта для талантов.

Конечно же, адептам этой мечты Россия виделась не оплотом веры, не последним бастионам Культуры, а гигантской Бастилией, выстроенной силами Зла. Перспектива прогресса восхищала многих русских, но коммерциализация жизни как средство осуществления этой перспективы, у многих вызывала отвращение. Тех смельчаков, кто не видел в прогрессе панацею от всех бед, неизменно относили к махровым реакционерам. Однако многие русские люди, отягощённые опытом государственного управления, не видели большой радости в том, что Россия должна уподобиться одному из последних вагонов в железнодорожном составе, локомотивами которого с переменным успехом стремились выступать то Англия, то Германия.

Россия утрачивала своё могущество не потому, что недостаточно много выплавляла чугуна или стали, а потому что размывалось её историческое предназначение как оберегательницы истин и святынь. Те же, кто продолжал выстраивать свою жизнь соответственно этому предназначению империи, подвергались всё более откровенным поношениям или становились жертвами террористов.

Именно претензия низов превзойти аристократов (дайте только соответствующие условия) в различных сферах деятельности, вкупе с теориями прогресса, изначально чреватого десакрализацией священных общественных институтов, породили массовые человеконенавистнические умонастроения. Для того, чтобы задавленный нищетой горемыка почувствовал себя свободным и счастливым, требовалось очень многих просто уничтожить. Но и традиции мировой империи мешали видеть Россию (провозглашённую трижды отсталой) какой-то по счёту страной в длинном ряду государств, соревнующихся друг с другом в производстве механизмов и приспособлений. Другое дело - стать эпицентром борьбы всех эксплуатируемых против всех эксплуататоров, быть столицей мира трудящихся. Подобная глобальная инициатива заведомо прощала все кощунства и преступления, творимые в обезглавленной империи. Третий Рим получил возможность для диалектиков трансформироваться в Третий Интернационал. В соответствии с законом отрицания, прошлое было разрушено и забыто, а ростки коммерциализации выполоты и вытоптаны.

Мировую инициативу радикального переустройства человеческого общежития, исходившую из России уже в разгар Гражданской войны, можно расценить и как проявление отчаяния державного народа, вслед за царём уставшего спорить со временем. Отчасти это было и малодушным стремлением социальных низов объявить историческое сокрушение империи поражением правящего меньшинства. А само поражение провозгласить победой революционных масс, сумевших наконец-таки разбить оковы угнетения в цитадели косности.

Миссия новой России - вести трудящиеся массы в ослепительное будущее - не подразумевала экономических схем. В пролетарской стране возобладала претензия масс на правление миром в соответствии с обретённым научным знанием законов общественного развития. Революция так и воспринималась преобразователями, как необходимый этап развития, нечто вроде болезненной прививки. Экономический эксперимент - слишком невразумительная оценка, характеризующая события, последовавшие за узурпацией власти большевиками. Подобный эксперимент возможен в обществе, где действуют многовариантные механизмы товарно-денежных отношений, где человек, оставаясь наедине со своей судьбой, понимает, что после смерти уже ничего не будет, и потому нет ничего важнее настоящего; именно потому-то и нужно стремиться выжить, во что бы то ни стало, не взирая ни на какие обстоятельства. Различные экономические эксперименты характерны для США или Аргентины, для постколониального Сингапура.

Тоталитаризм же в России предпринимает попытку синтезировать религиозную этику с аристократическим этосом, хотя и возводит своё здание на руинах прошлых эпох; выбрасывает «старые кости» (мощи святых из драгоценных рак) и крушит «старые камни» (дворцы и усадьбы). В совдепии, с распространением в массах идеи освободительной миссии, число пожертвовать собой росло в геометрической прогрессии. Служение вождю и стране было беспримесно бескорыстным. Возведение бесчисленных заводов и комбинатов неверно квалифицировать как экономические успехи - эти объекты недвижимости попросту не имели стоимости, но они являлись иллюстрацией пути, пройденного страной за довольно короткий срок. То был героический путь трудящихся масс, движущихся дорогой прогресса. И жизнь человеческая ничего не стоила, но, в то же время, была провозглашена бесценной.

Аристократическая культура, целые века доступная только для немногих, обитала во дворцах и шикарных особняках. Отныне каждый мог войти во дворец. На заводах и свинофермах читали стихи; перед рудокопами, только что поднявшимися из шахт, музицировали артисты. Если прежде в красном углу каждой избёнки теплилась лампадка с богоподобными ликами, то теперь висели репродукции тех, кто вёл за собой народ. Служение освободительной миссии, предполагающее отказ от многих желаний и потребностей, сближало героизм с подвижничеством. Но пролетарские энтузиасты, отрицая наследие прошлого, столкнулись с жестокими проблемами.

Будучи бесстрашными осквернителями былых святынь, они никого и ничего не уважали. Вождя боялись. Если святые были столпами церкви, аристократы - костяком империи, то герои революции стали шпалами и костылями, прокладываемого в нужном направлении железнодорожного полотна, по которому «полетит наш паровоз». Полное отсутствие уважительного отношения друг к другу служило причиной беспрерывных межфракционных стычек. Только вождь был единственным залогом и опорой нового порядка в обществе равных.

Массовое творчество и массовый энтузиазм, массовый героизм отражают повальное стремление внести свой вклад (свой кирпичик) в постройку здания нового общества. Люди с киркой или винтовкой в руках отстаивали последнюю и единственную надежду обделённых и униженных всего мира на справедливое общество. Ослабеет страна - и свернётся надежда на счастливую жизнь у миллионов тех, кто страдает под игом эксплуатации; падёт страна под натиском враждебного окружения - и затмятся на вековечные времена мечты о светлом будущем всех униженных и оскорблённых. И тогда волны отчаяния прокатятся по всем континентам, порождая хаос, схожий с концом света. Каждый стоял на защите достигнутых рубежей без права отступить хоть на шаг и гордился своим бесправием.

Жизнь интересна тем, что вмещает бесчисленное множество толкований, убедительность которых, то возрастает, то убывает от смены лет. Когда рушится незыблемость церковных догматов, начинают видеть предназначение человека в обретении им собственного достоинства и величия. С распространением товарного производства, удачливые мануфактурщики и бакалейщики переосмысливают всю историю и воспринимают её как трудный поиск соответствий между производственными отношениями и уровнем производительных сил. Энтропия служения высвобождает «частный интерес» и, в первую очередь, сексуальные влечения. И вот, первооткрывателям этого явления уже мерещится, что они обнаружили глубинную мотивацию поступков и вообще всякой деятельности во все времена. Теории расцветают и увядают - пленницы диалектики; неизменна только огромная дистанция между тем, как задумывается (как написано) и как получается в действительности.

Трагичность тоталитаризма - не в игнорировании прав человека: теория прав человека очень молода и ничуть не отличается от многих других, утверждающих порочность и греховность всех остальных схем обустройства общества и протекания единичной жизни. Трагичность заключается в слитных усилиях огромных масс, жаждавших достичь величия в том общем деле, которому они были готовы беззаветно и самоотверженно служить. Печальна участь наполеоновских солдат, усеявших своими костями всю Европу и Северную Африку. Эти бесстрашные воины прославили своего полководца, но для церкви он - Антихрист, для других императоров - выскочка («корсиканское чудовище»), несмотря на свой брак с австрийской принцессой. Прискорбна судьба немцев, единодушно последовавших за Гитлером в ад. А как они тужились доказать всем, что рождены быть правителями мира. Кошмарен удел революционеров, их потомков. Каждое поколение фактически низвергало всю массу героев предыдущего поколения, соответственно, неустанно переписывалась история России, начиная с печально известного октябрьского переворота, поспешно объявленного величайшим событием всех времён и народов. Сколько было провозглашено величайшими: писателей, теоретиков - основоположников единственно верного учения, государственных деятелей, борцов за свободу и мир во всём мире....

У монахов совершенно нет прав, а есть только жертвенный долг. И гения этико-эстетический идеал толкает к добровольному узничеству, к непрерывному творчеству, губительному для здоровья. Идущий на подвиг в смертельном бою, также не думает о страховке и компенсациях в случае ранения и увечья. Иное дело - тоталитаризм. Тоталитарное общество - это добровольное заточение, а то и замуровывание: это невыносимое перенапряжение физических и душевных сил; это «организованная мука» и безоглядный героизм, но нет личностей и людям отказано в достижении величия и праведности. Великими оказываются только планы на будущее и неизбежные разочарования от смелых упований и дерзаний.

Массовое творчество породило «монбланы» поэтических сборников, «эвересты» романов и залежи партитур жизнь утверждающих опер и балетов. Напрасно искать в этом хламе шедевры. Потенциал масс так и не смог раскрыться. Печать вторичности и примитивизма, провинциальной угодливости и выспренности всё отчётливее проступали в произведениях соцреализма. Глумливо-едкий «андеграунд» низок и жалок, как и всё, предназначенное для подземелий. Разбуженная активность масс породила лишь непрерывное усложнение производственных систем, но производственные системы ничуть не облегчили человеку восхождение на высоты духа.

Претензия масс на лидерство и «роль» как бы зависла в воздухе. По прошествии десятилетий массы убеждаются в том, что они ничего не решали и не создали ничего нетленного. Психология служения начинает стремительно изживаться в массовом сознании, восприниматься за очередное заблуждение, самое последнее из заблуждений. Тоталитаризм уже предстаёт грубоватой гипсовой маской с эпох, давно объявленных мёртвыми. Прежде жизнь человека подчинялась служению вере, самодержцу, а после военных катастроф стала подчиняться идее освобождения. Тоталитаризм оказался упрощённым слепком с былых времён, отвергнутых и проклятых самими революционерами.

Всякое прошлое ложно в действительно обновляемом мире. Экономическая доминанта обновляет эту жизнь, как некогда монотеизм непроницаемо застил на многие века античный мир. Экономизм оправдывает желания и страсти человека, освобождая его от стыда и вины. Подобная доминанта предстаёт подлинным утешением для миллионов страждущих и жаждущих обывателей, утоляя их потребности и усмиряя страхи.

Служение предполагает наличие пути к некоему абсолюту, недостижимому для подавляющего большинства. Служение опирается на преодоление своего эмпирического опыта и утилитарных целей: это - восхождение из тьмы к свету. Церковь - мистична, организуя возможность движения снизу вверх для всех. У искусства несколько иной путь, точнее тропа, на которой порой даже двоим тесно. Творчество аристократично. Весьма немногие и отнюдь не во все эпохи получают возможность разговаривать с Богом и спорить с Роком. Люди, чувствующие свою причастность к государственному правлению («государевы люди»), и вечные оппоненты - раскольники, скитальцы, народные заступники, готовые жизнь положить на наковальню под молот власти - все эти люди уже не перешагивает порог современности, а как раз остаются за порогом.

Экономизм не провоцирует человека на восхождения, но предлагает бессчётное многообразие вариантов компромисса с окружающей средой. Человек искренне стремится избежать невзгод и лишений и перестаёт усматривать оскорбительный смысл в тождестве своей индивидуальности со среднестатистической единицей. Среднестатистические единицы, в отличие от массы, упорядочены в колонки, графики, списки, рейтинги. Среди них нет незаменимых потерь. После гибели семьи Романовых нельзя найти новых Романовых. Но десятки миллионов людей погибли в двух последних войнах, а подавляющее большинство жителей экономически развитых стран довольны своей судьбой. Если бы погибло вдвое больше, то и эти утраты никак не отразились бы на самочувствие граждан «свободного мира».

Тоталитаризм отрицал прошлое и бредил будущим - экономизм доверяет только настоящему. Любой проект рассчитан на строго определённое количество лет. Чиновник любого ранга, включая президента - это всего лишь работник по найму, временно выполняющий определённые обязанности на деньги налогоплательщиков. И устойчивость автомобильных, компьютерных и прочих империй зависит от того, насколько они внимательны к запросам рядовых потребителей. Каждодневно маленький человек ощущает свою маленькую значимость, покупая товары, участвуя в выборах. Никто не заблуждается насчёт обещаний политиков, не принимает близко к сердцу сообщения СМИ. У каждой партии своя правда, у каждого телеканала - свой экономический интерес. Правосознание освобождено от понятий греха и чести, высокого и низкого. Есть поступки противоправные и законные. И если вор, благодаря ловким адвокатам, доказал на суде своё алиби, значит он не преступник. Но чем больше числится за жуликом реальных «дел», тем престижней и дороже услуги адвоката.

Экономизм провозглашает главной силой общества посредственность, примиряющую между собой все социальные слои и прослойки общества. Средний класс - надежда и опора рыночной демократии, движитель прогресса. Выдающиеся личности вызывают у человека экономического любопытство, как и уроды, заспиртованные в банках. Но ещё больший интерес вызывают скандальные подробности из жизни неординарных людей. Места крупных сражений становятся звеньями в технологической цепочке индустрии туризма. Произведения художников, проживших в бедности, но получивших всемирное признание, становятся объектами удачного вложения капитала. Захват территорий не требуется: сырьевые рынки и рынки сбыта можно контролировать с помощью приёмов маркетинга и финансового менеджмента. Любой конфликт убыточен, взаимовыгодным может быть только достигнутый баланс интересов. Экономизм - это путь к политической стабильности и даже к завершению истории.

После крушения советской империи, трагичной череды событий, слагающихся в десятилетия тоталитарного режима, рыночная демократия выступает как целительное поражение воспалённых амбиций, клокотавших в котле репрессий. ХХ в. был веком неудержимого опрощения желаний, взаимоотношений между людьми. И всё же состав чувств русского человека ещё довольно сложен, и он сам труден и малопонятен для разлинованного экономизма. У русского человека ещё скверно обстоят дела с дисциплиной (платёжной), нет должной дифференциации между обязанностями и услугами, ещё предпринимаются поиски смысла жизни, национальной идеи. Многие кручинятся от того, что Россия - это страна крайностей, и пора бы ей найти золотоносную середину. Экономизм предлагает русскому народу стать сектором или сегментом замкнутого круга, в котором человек будет в меру трудиться и в меру развлекаться. Не всё получается гладко. Мешают традиции, которых как будто бы и нет. Рыночная демократия победит ещё не скоро.

Не ранее того часа, когда Россия безвозвратно утратит остатки несущего средокрестия здания государственности. Утратит остатки «перпендикулярных» по отношению друг к другу аристократической и святоотеческой и культур.

 

 


РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Комментариев 1

Комментарии

Сортировать комментарии по дате / по голосам / по порядку

1. Наталья Чернавская : Re: Трудный край. Часть 2. Искупительная жертва
2012-08-16 в 01:08

Красиво и интересно написано, но местами туманно. У Гумилёва крест из пассионарности и аттрактивности получался (природы и воспитания), это мне понятнее было.

Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи. Необходимо быть зарегистрированным и войти на сайт.

Введите здесь логин, полученный при регистрации
Введите пароль

Напомнить пароль
Зарегистрироваться

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме