Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

"Обыкновенная история" в ракурсе религиозной концепции И.А. Гончарова

Владимир  Мельник, Слово

11.04.2008

Очевидно, что провинциальные герои Гончарова - всегда либо набожные люди, либо хотя бы воцерковленные. Среди них нет атеистов. Если даже их вера ослаблена, они не смеют выказать пренебрежение к общепринятой норме поведения. В романах Гончарова в этом смысле можно выделить целую галерею провинциальных типов. Взглянем с этой точки зрения на "Обыкновенную историю".

Самый простой случай - слуги. Например, слуги Адуевых если и упоминают Божье имя, то в чисто бытовом контексте. Упоминают они его, как правило, всуе. Так, Аграфена Ивановна, провожая в Петербург своего сожителя Евсея, скрывает глубокие душевные переживания за просторечными восклицаниями, типа: "Вот пострел навязался! Что это за наказание, Господи! И не отвяжется!". Или: "И слава Богу! Пусть унесут вас черти отсюда..." (Ч. 1, гл. I). В свою очередь Евсей, услыхав, что его место в сердце Аграфены Ивановны займет "леший", отвечает в том же духе, но с большей долей серьезности: "Дай-то Бог! Лишь бы не Прошка" (Ч. 1, гл. I). Причем Евсей обнаруживает крайнее смирение и знание человеческой психологии: "Уж если, Аграфена Ивановна, случай такой придет - лукавый ведь силен, - так лучше Гришку посадите тут: по крайности малый смирный, работящий, не зубоскал..." Евсей - яркий представитель народного Православия. Он первый в гончаровских романах употребляет "клятву образом", выражение, которое автор "Обыкновенной истории" слыхивал в своем Симбирском доме. По возвращении из столицы Евсей уверяет, что честно служил барину в Петербурге:

- Готов не токмя что своим господам исполнять их барскую волю, -продолжал Евсей, - хоть умереть сейчас! Я образ сниму со стены...

И Евсей, и Аграфена мыслят крайне просто, но вместе с тем точно, зная, что душа человеческая колеблется между Богом и дьяволом - и всерьез принимают возможность искушения "от лукавого":

-... С тобой только... попутал, видно, лукавый за грехи мои связаться, да и то каюсь...
- Бог вас награди за вашу добродетель! Как камень с плеч!

При всей примитивности этого диалога, здесь есть все: серьезное отношение к Богу, понимание того, что "враг" постоянно пытается соблазнить человека, сознание своей греховности (Аграфена Ивановна и Евсей не состоят в браке: барыня не разрешает) и покаяние. Гораздо более поздний очерк "Слуги старого века" (1888) показал, насколько серьезно вглядывался писатель в жизнь окружающих его "незаметных" людей - слуг, и как внимательно присматривался к их религиозной жизни.

Уже на первых страницах "Обыкновенной истории" мы встречаемся с тем чисто провинциальным "религиозным" типом, который, очевидно, часто попадался писателю в родном Симбирске и который вызывал его насмешку, а отчасти и раздражение - это вездесущий приживала Антон Иванович, характерной чертой которого являются напускная набожность и кажущиеся твердые знания околоцерковного обихода. Гончаров пишет о нем: "Кто же не знает Антона Ивановича? Это Вечный жид. Он существовал всегда и всюду, с самых древнейших времен, и не переводился никогда... У нас, на Руси, он бывает разнообразен..." Его религиозность чисто внешняя, так как "он прикидывается, что весь век живет чужими горестями и заботами". На самом деле это заурядный приживальщик. Вся его религиозность сводится к суете при исполнении церковного обряда и человекоугодию: во время молебна, который служит священник при отъезде Александра Адуева в Петербург "Антон Иванович созвал дворню, зажег свечу и принял от священника книгу, когда тот перестал читать, и передал ее дьячку, и потом отлил в скляночку святой воды, спрятал в карман и сказал: "Это Агафье Никитишне"..." Его суетливость естественно связана и с суеверностью. Когда наступает время Александру сесть в экипаж, Антон Иванович берет на себя роль распорядителя: "Сядьте, сядьте все! - повелевал Антон Иванович...и сам боком, на секунду, едва присел на стул. - Ну, теперь с Богом!" Точно так же суетится он и по возвращении Александра в материнский дом:

- Он! он! - кричал Антон Иваныч, - вон и Евсей на козлах! Где же у вас образ, хлеб-соль? Дайте скорее! Что же я вынесу к нему на крыльцо? Как можно без хлеба и соли? примета есть... Что это у вас за беспорядок! никто не подумал! Да что ж вы сами-то, Анна Павловна, стоите, нейдете навстречу? Бегите скорее!..

- Не могу! - проговорила она с трудом, - ноги отнялись.

И с этими словами опустилась в кресла. Антон Иваныч схватил со стола ломоть хлеба, положил на тарелку, поставил солонку и бросился было в дверь". Антон Иванович знает именно внешнюю обрядовую сторону Православия, но его вера сродни суеверию и язычеству, она никак не выражается в его делах, образе жизни. Не удивительно, что Антон Иванович путает слова молитвы, произносимой им без всякого чувства. Выходя из-за стола, он так читает благодарственную молитву: "Благодарю тебя, Боже мой, - начал он вслух, с глубоким вздохом, - яко насытил мя еси небесных благ... что я! замололся язык-то: земных благ, - и не лиши меня небесного Твоего царствия". Здесь просвечивает не столько юмор, сколько непривычная для Гончарова сатира на человека, действительно путающего небесные и земные блага. Вся жизнь равнодушного к чужим делам, но слывущего за "милостивца" Антона Ивановича сводится к "дармовому" столу у соседей по имению. Поэтому вместо "Не пророню ни словечка" он, постоянно проговариваясь и путая, говорит: "Не пророню ни кусочка" и т.д. И глубокий вздох его на молитве - это вздох после сытного обеда. Так Гончаров создает уже в первом романе один из непривлекательных образов фарисействующего христианина. Нечто подобное, но более злое и опасное, увидим мы в "Обрыве".

Мельком упоминает Гончаров о религиозности Елизаветы Александровны, жены Петра Адуева. Однако в одной фразе кроется глубина ее веры и преданность Божьей воле. Успокаивая в последний раз Александра Адуева, она говорит: "Не разочаровывайтесь до конца!... всякому из нас послан тяжкий крест..."

В особом художественном контексте изображается Гончаровым набожность немца-учителя, преподающего немецкий язык и литературу Юлии Тафаевой. В этом плане любопытно, как учитель отбирает книги для Юлии: "Первая книга была: "Идиллии" Геснера, - "Gut!" - сказал немец и с наслаждением прочел идиллию о разбитом кувшине. Развернул вторую книгу: "Готский календарь 1804 года". Он перелистовал ее: там династии европейских государей, картинки разных замков, водопадов, - "Sehr gut!" - сказал немец. Третья - Библия: он отложил ее в сторону, пробормотав набожно: "Nein!"..."

В образе Костякова изображает автор "Обыкновенной истории" человека, любящего клятвы и постоянно повторяющего слово "анафема" (распространенный бытовой тип):

- Никогда не пойду с вами рыбу ловить, будь я анафема! - промолвил он и отошел к своим удочкам... Костяков на другой же день повлек Александра опять на рыбную ловлю и таким образом, по собственному заклятию, стал анафемой.

С любовью, хотя и не без мягкого юмора, описывает Гончаров религиозность матери Александра Адуева. В этом описании ясно ощутим биографический подтекст: Анна Павловна в своей любви к сыну, в своих религиозных переживаниях очень похожа на реальную личность матери Гончарова - Авдотью Матвеевну. В "Обыкновенной истории" Гончаров с удовольствием воспроизводит основные черты так называемого "народного Православия", которое он хорошо усвоил из провинциального домашнего быта и которое, надо признаться, и спасло его "во дни сомнений и тревог". В религиозности матери Адуева причудливо сочетаются простая, не осложненная рефлексией, вера в Бога с обычной житейской практичностью и слепой любовью к своему чаду [1]. Гончаров неприметно иронизирует над таким сочетанием. Отговаривая Александра ехать в Петербург, Анна Павловна говорит: "Погляди-ка... какой красотой Бог одел поля наши! Вон с тех полей одной ржи до пятисот четвертей сберем... Подумаешь, как велика премудрость Божия! Дровец с своего участка мало-мало на тысячу продадим..." А "истинно небесное великолепие" озера заключается в том, что Адуевы "одну осетрину покупают, а то ерши, окуни, караси кишмя кишат".

Но есть в ее веровании и глубина, и серьезность - в особенности, когда она беспокоится о судьбе сына. В ее последних наставлениях ему - целая "домостроевская" программа жизни. Во-первых, она просит сына не забывать Бога: "Выслушай, что я хочу сказать! Бог один знает, что там тебя встретит, чего ты наглядишься, и хорошего, и худого. Надеюсь, Он, Отец мой небесный, подкрепит тебя; а ты, мой друг, пуще всего не забывай Его, помни, что без веры нет спасения нигде и ни в чем". Своими словами, по-матерински, пересказывает Анна Павловна учение Св. Отцов Церкви, выражая народное понимание веры ("Без Бога - не до порога").

Быть с Богом всегда - и в счастье, и в несчастье, в богатстве и в бедности - так учит церковь, так же учит Александра Адуева его мать: "Достигнешь там больших чинов, в знать войдешь - ведь мы не хуже других: отец был дворянин, майор - все-таки смиряйся перед Господом Богом: молись и в счастии и в несчастии, а не по пословице: "Гром не грянет, мужик не перекрестится". Иной, пока везет ему, и в церковь не заглянет, а как придет невмочь - и пойдет рублевые свечи ставить да нищих оделять: это большой грех" (Там же).

Наставления матери проникнуты православным взглядом на жизнь и касаются всех основных ее сторон. Прощаясь с сыном надолго, она считает нужным прежде всего сказать о духовном (хотя оно постоянно разбавляется бытовым, что естественно): "... Блюди посты, мой друг: это великое дело! В среду и пятницу - Бог простит; а в Великий Пост - Боже оборони! Вот Михайло Михайлыч и умным человеком считается, а что в нем? Что мясоед, что страстная неделя - все одно жрет. Даже волос дыбом становится! Он вон и бедным помогает, да будто его милостыня принята Господом? Слышь, подал раз старику красненькую, тот взял ее, а сам отвернулся да плюнул. Все кланяются ему и в глаза-то Бог знает что наговорят, а за глаза крестятся, как поминают его, словно шайтана какого". Разумеется, в народном Православии важна не только оценка человека Богом, но и - другими людьми. Эту человеческую оценку и акцентирует Анна Павловна.

Считает нужным сказать она и о деньгах: "К слову пришлось о нищих. Не трать на них денег по-пустому, помногу не давай. На что баловать? их не удивишь. Они пропьют да над тобой же насмеются. У тебя, я знаю, мягкая душа: ты, пожалуй, и по гривеннику станешь отваливать. Нет, это не нужно; Бог подаст!"

Но более всего волнует мать воцерковленность Александра: "Будешь ли ты посещать храм Божий? будешь ли ходить по воскресеньям к обедне?

Она вздохнула.

Александр молчал. Он вспомнил, что, учась в университете и живучи в губернском городе, он не очень усердно посещал церковь; а в деревне, только из угождения матери, сопровождал ее к обедне. Ему совестно было солгать. Он молчал. Мать поняла его молчание и опять вздохнула".

Когда она говорит о себе как матери, ее слова незаметно переходят в молитву: "Ну, я тебя не неволю, - продолжала она, - ты человек молодой: где тебе быть так усердну к церкви Божией, как нам, старикам? Еще, пожалуй, служба помешает или засидишься поздно в хороших людях и проспишь. Бог пожалеет твоей молодости. Не тужи: у тебя есть мать. Она не проспит. Пока во мне останется хоть капелька крови, пока не высохли слезы в глазах и Бог терпит грехам моим, я ползком дотащусь, если не хватит сил дойти, до церковного порога; последний вздох отдам, последнюю слезу выплачу за тебя, моего друга. Вымолю тебе и здоровье, и чинов, и крестов, и небесных и земных благ. Неужели-то он, милосердый Отец, презрит молитвой бедной старухи? Мне самой ничего не надо. Отними он у меня все: здоровье, жизнь, пошли слепоту - тебе лишь подай всякую радость, всякое счастье и добро...

Она не договорила, слезы закапали у ней из глаз".

Житейские советы ее проникнуты церковным настроением: она предостерегает сына от мотовства, вина, блуда: "Береги пуще всего здоровье, - продолжала она. - Как заболеешь - чего Боже оборони! - опасно, напиши... я соберу все силы и приеду. Кому там ходить за тобой? Норовят еще обобрать больного. Не ходи ночью по улицам; от людей зверского вида удаляйся. Береги деньги... ох, береги на черный день!

Трать с толком. От них, проклятых, всякое добро и всякое зло. Не мотай, не заводи лишних прихотей. Ты будешь аккуратно получать от меня две тысячи пятьсот рублей в год. Две тысячи пятьсот рублей не шутка. Не заводи роскоши никакой, ничего такого, но и не отказывай себе в чем можно; захочется полакомиться - не скупись. - Не предавайся вину - ох, оно первый враг человека! - Да еще (тут она понизила голос) берегись женщин! Знаю я их! Есть такие бесстыдницы, что сами на шею будут вешаться, как увидят этакого-то. Она с любовью посмотрела на сына".

Даже когда она дает чисто бытовые советы, она возвращается к Божиим заповедям:

- На мужних жен не зарься, - спешила она досказать, - это великий грех!

"Не пожелай жены ближнего твоего", сказано в Писании. Есл ж там какая-нибудь станет до свадьбы добираться -Боже сохрани! не моги и подумать! Они готовы подцепить, как увидят, что с денежками да хорошенький".

Все эти сказанные в последний момент советы - лишь квинтессенция ее воспитательной программы. Очевидно, что она старалась в меру сил и возможностей воспитывать Александра в евангельском духе. Из диалога понятно, чего удалось ей достигнуть, а чего - нет. Кое-что Александр усвоил:

"Она что-то хотела сказать, но не решалась, потом наклонилась к уху его и тихо спросила:
- А будешь ли помнить... мать?

- Вот до чего договорились, - перервал он, - велите скорей подавать что там у вас есть: яичница, что ли? Забыть вас! Как могли вы подумать? Бог накажет меня...

- Перестань, перестань, Саша, - заговорила она торопливо, - что ты это накликаешь на свою голову! Нет, нет! что бы ни было, если случится этакой грех, пусть я одна страдаю. Ты молод, только что начинаешь жить, будут у тебя и друзья, женишься - молодая жена заменит тебе и мать, и все... Нет! Пусть благословит тебя Бог, как я тебя благословляю.

Она поцеловала его в лоб и тем заключила свои наставления".

История Александра Адуева - вполне "обыкновенная". Хорошо поняла его Анна Павловна, когда сказала: "Ну, я тебя не неволю, ты человек молодой: где тебе быть так усердну к церкви Божией, как нам, старикам? Еще, пожалуй, служба помешает или засидишься поздно в хороших людях и проспишь. Бог пожалеет твоей молодости. Не тужи: у тебя есть мать". Действительно двадцатилетний Адуев не так усерден к церкви, как старики. Это обычный молодой человек своего времени и воспитания. Его религиозность ничем не акцентирована. "Боже мой!" - часто восклицает он, но это восклицание, можно сказать, ни к чему не обязывает. Впрочем, заметим, что в "Обыкновенной истории" важно каждое слово. К указанному образу выражения никогда не прибегает дядя, Петр Иванович. Зато он едва ли не единственный в романе, кто поминает нечистого. Однако же первый роман Гончарова несет в себе, как ни покажется странным, колоссальный религиозный заряд. Речь идет о том, что авторский идеал в "Обыкновенной истории", несмотря на то, что речь в романе идет о вещах сугубо житейских, включает в себя как доминирующий и "конфликторазрешающий" именно религиозный компонент.

Роман был воспринят критикой 1840-х годов как произведение остро современное. В письме к В.П. Боткину В.Г. Белинский писал: "Я уверен, что тебе повесть эта сильно понравится. А какую пользу принесет она обществу! Какой она страшный удар романтизму, мечтательности, сентиментальности, провинциализму!" [2] На протяжении полутора столетий "Обыкновенная история" и воспринимается в духе "антиромантического" произведения, и только. Долгое время в Гончарове видели только бытописателя его эпохи, либо критического реалиста, поднимающего острые социальные вопросы: "Сущность реакционного романтизма вскрыта Гончаровым в лице основного героя "Обыкновенной истории" - Александра Адуева. Почву, на которой вырастало это явление, Гончаров видел в крепостническом, дворянско-поместном строе жизни, в помещичьем воспитании" [3]. Однако за временными пластами романа легко обнаруживалось нечто иное. Когда-то, объясняя значение своего "Обрыва", писатель с невольной горечью произнес: "На глубину я не претендую, поспешаю заметить: и современная критика уже замечала печатно, что я неглубок". Но здесь же у него вырвалось и другое: "Иные не находили или не хотели находить в моих образах и картинах ничего, кроме более или менее живо нарисованных портретов, пейзажей, может быть живых копий с нравов - и только... Напрасно я ждал, что кто-нибудь и кроме меня прочтет между строками...". Однако на самом деле проблематика "Обыкновенной истории" еще шире, чем предполагают современные ученые - и восходит к Библии. Вопрос о смысле жизни, поднимаемый Гончаровым в его трилогии, предполагал, естественно, прежде всего обращение к вечному, неизменяемому в христианском мире идеалу.

Обратим внимание на то, что важнейшей идеологической бинарной оппозицией во всех трех гончаровских романах служит не оппозиция патриархального романтика Александра (Ильи Ильича, Райского) и прагматичного буржуа Петра Ивановича (Штольца, Тушина), но мифологемная и всеопределяющая, универсальная оппозиция "ада" и "рая". Человек в гончаровских романах, несмотря на практически полное отсутствие церковной лексики, получает как личность религиозную оценку. Его свободный выбор ведет его либо к Богу, либо от Него. Писатель решает проблему человеческой жизни с учетом ее абсолютной, не только земной, но и внеземной, ценности и заданности. Более того, Гончаров вынашивает замысел о пути человека к Богу - через напластования и ошибки земной жизни. Хорошо известен факт, что в 1840-е годы романист не только создает и публикует "Обыкновенную историю" и "Сон Обломова" (как зерно и увертюру будущего романа "Обломов"), но и разрабатывает план "Обрыва". То, что связывает "Обыкновенную историю", "Обломова" и "Обрыв", акцентировано самим автором, в частности, это находит выражение в ономастике его романов. Не случайно, конечно, Петр Иванович и Александр носят фамилию Адуевых.

В книге В.А. Котельникова содержится любопытная версия относительно происхождения фамилии героев романа "Обыкновенная история" - Адуевых. Исследователь пишет: "Она произведена от слова "адуй" - так называли в народе выходцев из Одоевского уезда Тульской губернии. Адуев - совсем не то, что Онегин или Печорин, в чьих фамилиях нет такого "географического реализма", поскольку Онега, Печора - это не местности, где действительно живут люди, не уездный угол" [4].

Попытка "расшифровать" фамилию Адуевых дана итересная. Впрочем, вряд ли она соответствует истине. Не далековато ли находился Одоевский уезд Тульской губернии от того "уездного угла", который действительно был мил и близок сердцу И.А. Гончарова? Кажется, в версии В.А. Котельникова есть элемент случайности. Гораздо реальнее было бы предположить, что фамилия Адуевых носит явно поволжский, полу-татарский оттенок (от Атуевых). В переписке Гончарова с родными (письмо к сестре от 26 июня 1876 года) встречается, например, фамилия симбирянина Алаева, типологически весьма близкая фамилии Адуев. Более того, в Симбирской губернии, в Радищевском уезде, было во времена Гончарова (и есть до сих пор) село Адоевщина. Кстати сказать, Радищевский уезд, как и село Адоевщина, сыграл свою роль в ономастике гончаровских романов. Фамилия Радищева, соседа Обломовых, от которого они получают испугавшее всех письмо, встречается в другом романе, в "Сне Обломова". Значит, Гончаров тяготел к родным местам, давая фамилии своим героям.

Однако фамилии своим главным героям Гончаров дает не по топонимическим, а иным признакам. Если второстепенные персонажи получают у Гончарова свои фамилии от бытовых реалий или от "значений действия" [5], то фамилии главных героев несут в себе едва ли не мифологическую [6] многозначность, как, впрочем, и их имена. В случае с Адуевым, Обломовым и Райским - это мифологичность христианская. Недаром старшего Адуева зовут Петр, что в переводе с греческого означает - "камень". Образ Петра Адуева как бы слит с каменным Петербургом, со статуей Медного всадника, с петербургской деловитой холодностью. Александр Адуев "посмотрел на домы - и ему стало еще скучнее: на него наводили тоску эти однообразные каменные громады, которые, как колоссальные гробницы, сплошною массою тянутся одна за другою. "Вот кончается улица, сейчас будет приволье глазам, - думал он, - или горка, или зелень, или развалившийся забор", - нет, опять начинается та же каменная ограда одинаких домов, с четырьмя рядами окон. И эта улица кончилась, ее преграждает опять то же, а там новый порядок таких же домов. Заглянешь направо, налево - всюду обступили вас, как рать исполинов, дома, дома и дома, камень и камень..." (Ч. 1. гл. II). Через имя Петр Гончаров возводит ассоциативный ряд к самому основателю этого города - Петру Великому. Петр велик в одном и слаб в другом. Историческая раздвоенность образа Петра Великого помогает осознать и авторскую оценку образа Петра Адуева. Соединяя образ Петра и "камня" в изображении каменного Петербурга, Гончаров по-своему возвращал читателя к словам Христа: "И Я говорю тебе: ты - Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою" (Мф. 7. 24). Такова ассоциация, связанная с фактом построения города на Неве, круто изменившего исторические судьбы России и повернувшего ее лицом к цивилизации и просвещению. Однако в этом процессе (как и в поведении Петра Адуева) есть и другая сторона. В финале романа мы обнаруживаем ассоциативную связь с другим евангельским упоминанием: "Итак, всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал, потому что основан был на камне. А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое" (Мф. 7. 24 - 27). Петр Адуев "слушал и не исполнял" слов Христа, имея каменное сердце, рассчитывая на себя и своей собственной мерой измеряя то, что принадлежало и было подвластно только Христу - человеческое сердце. Вот почему в финале он переживает "падение великое". Великое падение переживает и его племянник, отрекшийся от "младенческой веры", от серьезных задач жизни. Это изображение первого "обрыва" в гончаровском творчестве. Есть в имени Петра Адуева и иная новозаветная ассоциация. Племянник, нуждающийся в исключительной духовной поддержке дяди, получает от него весьма своеобразную "помощь", сводящуюся к тому, что дядя старается поскорее "развить", "отрезвить" Александра, лишить его не только юношеских надежд, но и существенно важных и необходимых в жизни человека идеалов. Вместо реальной духовной поддержки Петр Иванович дает Александру лишь отрезвление от идеалов, не исправляя его плохого воспитания, не исцеляя его духовные немощи, а лишь меняя одни на другие - с противоположным знаком. Дядя в данном случае относится к редким исключениям, в основе которых - снова образ камня: "Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?" (Мф. 7. 9).

Вопреки мнению В.А. Котельникова, фамилия Адуевых произведена Гончаровым от слова "ад". Не случайно и то, что герой последнего гончаровского романа "Обрыв" носит фамилию Райский (производное от "Рай"). Здесь явно обозначено движение от ада к раю. Фамилия же Обломов в этом контексте явно означает "обломок", ни то и ни другое, не ад и не Рай, но нечто между ними. В сущности, глубоко автобиографичный, дорогой для автора трилогии герой (Александр Адуев, Илья Обломов, Борис Райский) поэтапно проходит на протяжении 1840-х-1860-х годов весьма непростой духовный путь, все более приближаясь к требованиям христианства. Об этом нам придется говорить более подробно.

Нет ничего странного в принципе, избираемом Гончаровым. Дело не в степени воцерковленности героев, но в их "подсознательном" мировоззрении, в степени приближенности к евангельским заповедям. Если с этой точки зрения взглянуть на Александра Адуева, то его духовная эволюция в романе ведет его от поверхностного идеализма к забвению и предательству "идеалов". Обломов не предает своих идеалов, но и не пытается их воплотить. Райский, при всем том, что он, по собственному выражению Гончарова, все тот же "сын Обломова" [7], все же пытается, хотя и неудачно, реализовать свои представления об идеале. Тем самым он выполняет важный евангельский завет: "И Я скажу вам: просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам, ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят" (Лк. 11. 9). Райский "ищет", "стучит" в "райские двери" - и может надеяться на исполнение евангельского обетования, ибо сказано: "всякий просящий получает". Райский вовсе не герой - и у Гончарова осталось чувство неудовлетворения от финала "Обрыва". Очевидно, он хотел бы показать более крепкую и мужественную христианскую душу,- действительно идеальную личность. Но, во всяком случае, логика его романной трилогии раскрывается именно в христианском контексте. Поэтому роман хотя и незаметно, но насыщен библейской мифологией.

Это не было в буквальном смысле отражением духовного пути самого Гончарова, однако, несомненно, что именно духовный рост романиста, его углубленное и скрытое от внешнего взгляда внимание к проблеме христианского смысла человеческой жизни, к проблеме синтеза веры и культуры - породило столь явную эволюцию героя в гончаровской трилогии. В статье "Лучше поздно, чем никогда" романист заметил, что он "видит не три романа, а один. Все они связаны одною общею нитью..."

"Ад" в "Обыкновенной истории" - одно из наиболее емких и значимых понятий. Не только потому, что два главных персонажа романа носят фамилию Адуевы. При этом Адуев-старший рассуждает, по выражению племянника, "адски холодно". Адом, с точки зрения провинциальных обитателей, является Петербург. Противополагая Петербург провинции, Гончаров, в сущности, ставит проблему нравственности и цивилизационного прогресса, символом которого в романе и выступает каменная столица. Уже в 1840-е годы взгляд на эту проблему у Гончарова определился окончательно. Если в "Обыкновенной истории" она "сформулирована" эстетически, то в прямой форме Гончаров выражает ее в предисловии к роману "Обрыв": "...В нравственном развитии дело состоит не в открытии нового, а в приближении каждого человека и всего человечества к тому идеалу совершенства, которого требует Евангелие..." То есть нравственные истины не зависят от прогресса, степени цивилизованности людей. Однако прогресс, по Гончарову, есть историческая данность. К тому же он облегчает жизнь людей, дарит людям комфорт (одно из ключевых понятий для Гончарова). Этим определяется его особое внимание к цивилизационному историческому процессу. Именно поэтому все религиозные переживания героев в гончаровских романах принципиально историчны и проявляются как переживания общественно значимые. Лишь их проекция на религию может дать представление о религиозных воззрениях автора (большинство из героев никак не проявляют себя в религиозной сфере).

В "Обыкновенной истории" два полярных пространственных полюса: Петербург и Грачи (ад и Рай). Петербург ассоциируется в романе с "адом" не только по фамилии главных героев. При отъезде в столицу Сашеньки Адуева мать говорит ему: "И ты хочешь бежать от такой благодати... в омут, может быть, прости Господи... Останься!" Любопытно, какой сон снится накануне приезда Александра его матери: "Вот я вижу во сне, что я будто сижу этак-то, а так, напротив меня, Аграфена стоит с подносом. Я и говорю будто ей: "Что же, мол, говорю, у тебя, Аграфена, поднос-то пустой?" - а она молчит, а сама смотрит все на дверь. "Ах, матушки мои! - думаю во сне-то сама про себя, - что же это она уставила туда глаза?" Вот и я стала смотреть... смотрю: вдруг Сашенька и входит, такой печальный, подошел ко мне и говорит, да так, словно наяву говорит: "Прощайте, говорит, маменька, я еду далеко, вон туда, - и указал на озеро, - и больше, говорит, не приеду". - "Куда же это, мой дружочек?" - спрашиваю я, а сердце так и ноет у меня. Он будто молчит, а сам смотрит на меня так странно да жалостно. "Да откуда ты взялся, голубчик?" - будто спрашиваю я опять. А он, сердечный, вздохнул и опять указал на озеро. "Из омута, - молвил чуть слышно, - от водяных". Я так вся и затряслась - и проснулась. Подушка у меня вся в слезах; и наяву-то не могу опомниться; сижу на постели, а сама плачу, так и заливаюсь, плачу. Как встала, сейчас затеплила лампадку перед Казанской Божией Матерью: авось, она, милосердная заступница наша, сохранит его от всяких бед и напастей". Слушая своего сына, Анна Павловна снова и снова возвращается к образу "омута": "Подлинно омут, прости господи: любят до свадьбы, без обряда церковного; изменяют... Что это делается на белом свете, как поглядишь! Знать, скоро света преставление!..". Омутом Петербург Анна Павловна называет прежде всего из-за того, что в нем люди почти не ходят в церковь:

- Ходил ли он в церковь?

Евсей несколько замялся.
- Нельзя сказать, сударыня, чтоб больно ходили... - нерешительно отвечал он, - почти можно сказать, что и не ходили... там господа, почесть, мало ходят в церковь...

- Вот оно отчего! - сказала Анна Павловна со вздохом и перекрестилась. - Видно, богу не угодны были одни мои молитвы. Сон-то и не лжив: точно из омута вырвался, голубчик мой!

В конце своего пребывания в Петербурге уже и сам Александр воспринимает его как омут: "Так и хандрил он и не видел исхода из омута этих сомнений"; "Я уснул было совсем, а вы будите и ум, и сердце, и толкаете их опять в омут".

Естественной оппозицией аду-омуту является в романе Рай. Рай в "Обыкновенной истории" представлен как идиллия, причем часто это - литературная идиллия. Дядя склонен к скептическому, насмешливому восприятию идиллического. Он смеется над своим племянником, когда говорит:

Мне хижина убога
С тобою будет рай...

Однако сами обитатели Грачей воспринимают их как райскую обитель. Ассоциации с Раем вызывает в некоторых случаях и слово "сад" (что вообще свойственно для Гончарова). Слово "сад" в романе зачастую отсвечивает библейскими оттенками смысла. Таков сад в Грачах: "От дома на далекое пространство раскидывался сад из старых лип, густого шиповника, черемухи и кустов сирени. Между деревьями пестрели цветы, бежали в разные стороны дорожки, далее тихо плескалось в берега озеро, облитое к одной стороне золотыми лучами утреннего солнца и гладкое, как зеркало; с другой - темно-синее, как небо, которое отражалось в нем, и едва подернутое зыбью. А там нивы с волнующимися, разноцветными хлебами шли амфитеатром и примыкали к темному лесу". В Петербурге тоже есть свой идиллический сад. Это сад, в котором встречаются Александр и Наденька. Это идиллический сад, в котором разлито счастье первочеловеков: "Что особенного тогда носится в этом теплом воздухе? Какая тайна пробегает по цветам, деревьям, по траве и веет неизъяснимой негой на душу? зачем в ней тогда рождаются иные мысли, иные чувства, нежели в шуме, среди людей? А какая обстановка для любви в этом сне природы, в этом сумраке, в безмолвных деревьях, благоухающих цветах и уединении! Как могущественно все настраивало ум к мечтам, сердце к тем редким ощущениям, которые во всегдашней, правильной и строгой жизни кажутся такими бесполезными, неуместными и смешными отступлениями... да! бесполезными, а между тем в те минуты душа только и постигает смутно возможность счастья, которого так усердно ищут в другое время и не находят". Гончаров даже подчеркивает библейскую параллель в описании сада словами дяди: "С Адама и Евы одна и та же история у всех, с маленькими вариантами". Этот петербургский идиллический сад с Александром и Наденькой (Адамом и Евой) есть все еще продолжение идиллии Грачей. Эволюция героя приведет его в другой сад. В этом саду Александр выступает уже не в роли Адама, а в роли Змея-искусителя: "Послушайте! - вдруг заговорила она, робко оглядываясь во все стороны, - не уезжайте, ради бога, не уезжайте! я вам скажу тайну... Здесь нас увидит папенька из окошек: пойдемте к нам в сад, в беседку... она выходит в поле, я вас проведу.

Они пошли. Александр не сводил глаз с ее плеч, стройной талии и чувствовал лихорадочную дрожь. "Что ж за важность, - думал он, идучи за ней, - что я пойду? ведь я так только... взгляну, как у них там, в беседке... отец звал же меня; ведь я мог бы итти прямо и открыто... но я далек от соблазна, ей-богу, далек, и докажу это: вот, нарочно пришел сказать, что еду... хотя и не еду никуда! - Нет, демон! меня не соблазнишь"..." Слова героини "здесь нас увидит папенька" подчеркивают параллель с библейским событием: как Адам пытался скрыться от Бога. Не случайно здесь появляется и слово "демон". Александр явно демонизируется. Теперь перед нами уже не сад счастливой идиллии, но сад будущего "Обрыва", сад соблазнения и греха. Ведь и в последнем гончаровском романе при первой встрече Марк Волохов предлагает Вере яблоко из ее же сада. Гончаров, таким образом, постоянно возвращается к одной и той же библейской ассоциации.

Однако доминирующий смысл, извлеченный Гончаровым из слова "сад", все же связан с идеей преобразующего труда, понимаемого и духовно, и материально. Образ Райского Сада лишь в исламской традиции связан с идеей вечного покоя и наслаждения. Гончаров усваивает, естественно, христианскую традицию, в которой Сад мыслится как место работы Богу. Господь поселяет Адама в саду Эдемском, чтобы возделывать его и хранить его (Быт. 2. 15), а о жителях небесного Иерусалима сказано, что будут служить Ему (Апок. 22. 3). Пребывание в Раю, по Библии, неизменно связано с некой деятельностью со стороны человека, и изображается не как статика блаженного безделья, а как постоянная динамика духовного и творческого восхождения. Этого-то восхождения и нет в "Обыкновенной истории". Сад в Грачах оказывается лишь садом "наслаждения и покоя". Сад Наденьки Любецкой - садом первозданного счастья первой большой любви. Сад, в котором Александр был, словно вор, пойман за руку отцом девушки, стал садом грехопадения. Нет лишь сада, в котором человек возвращает Богу, по выражению самого Гончарова, "плод брошенного Им зерна". Нет творческого, беспрерывного восхождения человека к Богу. Сад в Грачах в этом смысле - иллюзорен. Это предварение "сна" Обломова. Для самого автора ясно, что вернуться к "младенческим верованиям" невозможно, что этот сад скорее должен быть в Петербурге, нежели в Грачах. В Грачах произошло рождение "тела" Александра, но "родиться от Духа" он должен на поприще исторического творчества - скорее в Петербурге. Однако и Петербург может стать очередной "иллюзией", как и случилось в романе. Александр не распрощался с иллюзиями, не родился "от Духа", он лишь сменил одни иллюзии, "сны" - другими. Чтобы Петербург стал "садом", а не "омутом", нужно приложить творческие нравственные усилия, правильно понять жизнь и свое место в ней. Между тем, в соответствии с учением Церкви, личностное вхождение в Рай при земной жизни для христианина обязательно. По словам преподобного Симеона Нового Богослова, "кто не постарается достигнуть Царствия Небесного и внити в него, пока находится в сей жизни, тот и в то время, когда выйдет душа его из тела, окажется находящимся вне сего Царствия"; "Царствие же Небесное, находящееся внутри верующего, есть Отец, Сын и Дух" [8].

Один из ведущих мотивов "Обыкновенной истории" - мотив искушения. На своего дядю Александр смотрит через призму поэзии Пушкина. В письме к своему другу Поспелову он так характеризует Петра Ивановича: "Я иногда вижу в нем как будто пушкинского демона... Не верит он любви и проч., говорит, что счастья нет, что его никто не обещал, а что есть просто жизнь..." (Ч. 1, гл. II). Имеется в виду пушкинское стихотворение "Демон". К этому стихотворению Гончаров возвращается неоднократно.

Характер включения этого стихотворения в "Обыкновенную историю" любопытно интерпретирует Ю. Лощиц: "Ссылка Адуева-младшего на пушкинский текст решительно включает содержание "Демона" в атмосферу житейских и идейных конфликтов романа. Гончаров сознательно проецирует ситуацию искушения на главные события "Обыкновенной истории"... Мифологическая подоплека романа разворачивается на наших глазах в целую картину типичного, так сказать "классического искушения"..." [9] Иначе говоря, Ю. Лощиц интерпретирует конфликт Петра и Александра Адуева не просто как столкновение прагматика и романтика, но как сюжет "искушения", в котором Петр - "искуситель", а Александр - "искушаемый".

Несомненно, Ю. Лощиц прав: не только роман "Обыкновенная история", но и все романы Гончарова в конечном итоге воспроизводят конфликты вечные, восходящие к библейской мифологии. Вспомним, что мотив "искушения" есть и в отношениях Штольца и Обломова, Марка Волохова и Веры (не случайно первая их встреча происходит в саду и Марк предлагает Вере яблоко). Стихотворение "Демон" особенно близко совпадает по своему смыслу, конечно, с первым гончаровским романом. По сути дела, оно представляет собою краткий конспект отношений дяди и племянника. Ведь, как и лирический герой "Демона", младший Адуев переживает время, когда ему "новы все впечатленья бытия - и взоры дев, и шум дубровы, и ночью пенье соловья". Ему также волнуют кровь "свобода, слава и любовь". Дядя же его, как и пушкинский демон, "вливает в душу хладный яд", "зовет прекрасное мечтою", "не верит... любви, свободе", "на жизнь насмешливо глядит"...

В "Обыкновенной истории" библейские ассоциации многообразны. Ведь Гончаров разрабатывает тему поиска человеком самого себя, своего места в мире, смысла жизни. Доминирующее место среди новозаветных мифов, к которым обращается в романе автор, занимает трансформированная притча о блудном сыне.

Ни один из гончаровских героев не возвращается "на круги своя", хотя самая ностальгия по возвращения, несомненно, присутствует во всех трех романах, задана в чувствах и горьких размышлениях Александра Адуева, Ильи Обломова и Бориса Райского. Все эти герои хотели бы вернуться "на круги своя", но - увы! не могут этого сделать. Их мировоззрение типично для ХIХ века: это мировоззрение людей, вышедших из наивного и ясного, "детского" патриархального мира, столкнувшихся со сложностями и противоречиями мира буржуазного, желающих обрести новую ясность, не умеющих этого сделать, мечтающих или пытающихся возвратиться назад, в "детство", но трагически сознающих невозможность сделать это с грузом нового жизненного опыта. Их "возвращение" было бы искусственной попыткой из взрослого состояния снова вернуться в детство. Они, а вместе с ними и автор, сознают не только жестокость и противоречия нового мира, но и законность его прихода, законность прогресса, истории. Даже когда они, подобно Александру Адуеву, делают попытку вернуться в прошлое (возвращение в Грачи), они убеждаются в том, что гармоничность старого патриархального мира, его тепло и уют - это иллюзия, точно такая же, как и иллюзия гармонии нового, современного мироустройства. Единственное, о чем они переживают, так это об утраченном "счастье", пусть и счастье "неведения" (то есть опять-таки неполноценного, неисторического, иллюзорного). Вернувшись в Грачи, Александр восклицает: "Младенческие верования утрачены, а что я узнал нового, верного?.. ничего: я нашел сомнения, толки, теории... и от истины еще дальше прежнего... К чему этот раскол, это умничанье?.. Боже!.. когда теплота веры не греет сердца, разве можно быть счастливым? Счастливее ли я?".

Таким образом, Гончаров очень рано нащупал идейный нерв своих романов, связанный с изображением человека, отошедшего от простоты и наивности "младенческой веры" и не обретшего веру иную - мужественную, сознательную, "реальную" в том смысле, что преданность Божьей воле сочетается в человеке с мужеством исторического деятеля. Приведенные слова Адуева прямо перекликаются с позднейшими, начала 1880-х годов, высказываниями самого Гончарова: "Да, нельзя жить человеческому обществу этими добытыми результатами позитивизма... надо обратиться к религии... надо обратиться к другому авторитету, от которого убежали горделивые умы, к авторитету миродержавному. Но как? Чувства младенческой веры не воротишь взрослому обществу: основания некоторых библейских сказаний с мифологическими сказаниями греческой и других мифологий - (не говоря уже о новейшей науке) подорвали веру в чудеса - и развившееся человеческое общество откинуло все так называемое метафизическое, мистическое, сверхъестественное" [10].

Именно притча о "блудном сыне" в наибольшей степени объясняет то, что происходит, как правило (то есть "обыкновенно"), с человеком в молодости. После окончания университета перед Александром "расстилалось множество путей, и один казался лучше другого. Он не знал, на который броситься. Скрывался от глаз только прямой путь; заметь он его, так тогда, может быть, и не поехал бы". В этих авторских словах прямо заключен смысл указанной притчи: остаться - значит, выйти на "прямой путь". Однако весь контекст романа говорит о том, что "остаться" - не панацея, и речь автор ведет о чем-то ином: о естественном возмужании человека, о взрослении без ломки идеалов. Перед своим отъездом из Петербурга Александр Адуев "горько каялся, что не послушал матери и бежал из глуши". Однако, евангельская притча контаминирована Гончаровым, спроецирована на современное состояние общества. "Прямой путь" героям "Обыкновенной истории" найти не так просто. Есть ли в романе вообще герой, нашедший его? Не только главные герои (Александр и Петр Адуевы, Елизавета Александровна) не нашли этот прямой путь, но и второстепенные. Они все так или иначе "уклонились" от него. Евангельская притча рассматривает чисто духовную сторону человеческой жизни, ее смысл абсолютен и неизменен в вертикальной плоскости: земля - Небо, человек (сын) - Бог (Отец). В "Обыкновенной истории" смысл притчи не абсолютен и не исчерпывает содержания нравственного урока, так как Гончаров рассматривает не только духовный, но и "земной", "житейский" аспект человеческой судьбы. В притче Отец только благ. Благ тем, что Он - носитель истины, к которой человек рано или поздно возвращается. Не так в отношениях матери и сына в "Обыкновенной истории". На матери лежит ответственность правильного воспитания, приведения своего чада к Истине. Своей задаче она не вполне соответствует: "Мать его, при всей своей нежности, не могла дать ему настоящего взгляда на жизнь и не приготовила его на борьбу с тем, что ожидало его и ожидает всякого впереди. Но для этого нужно было искусную руку, тонкий ум и запас большой опытности, не ограниченной тесным деревенским горизонтом. Нужно было даже поменьше любить его, не думать за него ежеминутно, не отводить от него каждую заботу и неприятность, не плакать и не страдать вместо его и в детстве, чтоб дать ему самому почувствовать приближение грозы, справиться с своими силами и подумать о своей судьбе - словом, узнать, что он мужчина. Где же было Анне Павловне понять все это и особенно выполнить? Читатель видел, какова она". Желание оставить сына в Грачах - не совсем то, что мы видим в притче о блудном сыне, это лишь продолжение "родительского эгоизма", взращивающего "сыновний эгоизм" Александра. В притче же о "блудном сыне" все основано на свободе выбора. Отец дает сыну полную свободу, любовь же его заключается во всегдашней готовности принять свое чадо с милостью, забыть его ошибки, утишить его страдания.

В разном восприятии Петербурга видятся лишь два разных эгоизма: родительский и детский. Анна Павловна не желает отъезда сына, и видит в Петербурге "омут". Александр же - землю обетованную: "Его что-то манило вдаль, но что именно - он не знал. Там мелькали обольстительные призраки, но он не мог разглядеть их; слышались смешанные звуки - то голос славы, то любви: все это приводило его в сладкий трепет. Ему скоро тесен стал домашний мир. Природу, ласки матери, благоговение няньки и всей дворни, мягкую постель, вкусные яства и мурлыканье Васьки - все эти блага, которые так дорого ценятся на склоне жизни, он весело менял на неизвестное, полное увлекательной и таинственной прелести".

Побыв "на стране далече", дойдя до нравственного унижения и опустошения, столкнувшись с трудностями жизненного воплощения своих идеалов, Александр, подобно евангельскому "сыну", возвращается в свой дом, на родину. Здесь-то впервые обнаруживается открыто христианский нерв "Обыкновенной истории". Герой сознательно формулирует причины своего душевного кризиса: отход от веры. Ведь было время, когда он внимательно вслушивался в слова матери, детски чисто верил в Бога. В храме во время богослужения в душе Александра просыпаются благотворные воспоминания: "Мало-помалу, при виде знакомых предметов, в душе Александра пробуждались воспоминания. Он мысленно пробежал свое детство и юношество до поездки в Петербург; вспомнил, как, будучи ребенком, он повторял за матерью молитвы, как она твердила ему об ангеле-хранителе, который стоит на страже души человеческой и вечно враждует с нечистым; как она, указывая ему на звезды, говорила, что это очи Божиих ангелов, которые смотрят на мир и считают добрые и злые дела людей, как небожители плачут, когда в итоге окажется больше злых, нежели добрых дел, и как радуются, когда добрые дела превышают злые. Показывая на синеву дальнего горизонта, она говорила, что это Сион... Александр вздохнул, очнувшись от этих воспоминаний".

Это "момент истины" в "Обыкновенной истории". Кажется, Александр, наконец, понимает "меру жизни": "Пока в человеке кипят жизненные силы, - думал Александр, - пока играют желания и страсти, он занят чувственно, он бежит того успокоительного, важного и торжественного созерцания, к которому ведет религия... он приходит искать утешения в ней с угасшими, растраченными силами, с сокрушенными надеждами, с бременем лет...". Александр даже формулирует, что есть религия: "успокоительное, важное и торжественное созерцание". Правда, в этой формулировке отсутствует глубина, скорее это культурно-гуманистическое восприятие религии, во многом перекликающееся с тем, как воспринимали религию, ее важную социальную роль - католические писатели.

После петербургского "омута" душа героя совсем иначе воспринимает Бога: перед нами уже не то "отмахивание" от материнских наставлений, какое мы видим в начале романа, когда Александр собирается в Петербург, кажущийся ему "землей обетованной". Кажется, герой вот-вот переродится духовно, вернется к вере - и роман уложится в смысловые рамки притчи о блудном сыне. Однако Гончаров пишет типичную картину современного духовного состояния людей. На протяжении всей жизни - и в произведениях, и в письмах - писатель неоднократно подчеркивал, что вернуться к простоте детской веры современному цивилизованному обществу вряд ли возможно. Адуев - типичный представитель современности: "Ах! если б я мог еще верить в это! - думал он. - Младенческие верования утрачены, а что я узнал нового, верного?.. ничего: я нашел сомнения, толки, теории... и от истины еще дальше прежнего... К чему этот раскол, это умничанье?.. Боже!.. когда теплота веры не греет сердца, разве можно быть счастливым? Счастливее ли я?"

Устами Адуева здесь говорит все современное человечество. Гончаров строго констатирует факт духовного перерождения русского общества. "Младенческая вера" для самого автора "Обыкновенной истории" совсем не абстракция. Он видел ее, наивную и смешанную с обрядоверием, - в Симбирске, в симбирских церквях, в своем родном доме. Народное Православие - не идеал веры для Гончарова, скорее - необходимая часть веры как таковой. В народном Православии писатель видел сохранившееся и крайне необходимое зерно живой "младенческой веры", которое должно сохраняться на всех уровнях религиозного состояния человека - в любом социальном сословии, на любом уровне интеллектуального развития. Сам Гончаров на протяжении всей жизни - при различной степени своей воцерковленности в разные периоды жизни - сохранял это зерно "младенческой веры", страха Божия и смирения. Любопытно его письмо романиста к философу В. Соловьеву по поводу его книги "Чтения о Богочеловечестве". Гончаров принципиально настаивал на том, что Божью мудрость не стоит дополнять мудростью человеческой ("горделивых умов"): в основе своей вера и впредь должна оставаться "младенческой", несмотря на прогресс науки и общества. Весьма показательна фраза писателя: "Неизбежно следует убедиться в правде Откровения". В письме к А. Ф. Кони от 30 июня 1886 г. он писал: "Я с умилением смотрю на тех сокрушенных духом и раздавленных жизнью старичков и старушек, которые, гнездясь по стенке в церквах, или в своих каморках перед лампадой, тихо и безропотно несут свое иго - и видят жизнь и над жизнью высоко только крест и Евангелие, одному этому верят и на одно надеются!

Отчего мы не такие. "Это глупые, блаженные", - говорят мудрецы мыслители. Нет - это люди, это те, которым открыто то, что скрыто от умных и разумных. Тех есть Царствие Божие и они сынами Божиими нарекутся!"[11]

Александр возвращается в Петербург с благими намерениями. В письме, которое он отправляет Елизавете Александровне из Грачей, нет желания стать вторым Петром Ивановичем. Напротив, письмо это показывает, что Александр пытается уяснить меру своей жизни, причем уяснить в широком жизненном, в том числе и религиозном, контексте: "Скоро скажу опять: как хороша жизнь! но скажу не как юноша, упоенный минутным наслаждением, а с полным сознанием ее истинных наслаждений и горечи. Затем не страшна и смерть: она представляется не пугалом, а прекрасным опытом. И теперь уже в душу веет неведомое спокойствие: ребяческих досад, вспышек уколотого самолюбия, детской раздражительности и комического гнева на мир и людей, похожего на гнев моськи на слона, - как не бывало". Весьма важными представляются слова Александра о смерти, хотя герою всего лишь около 34-х лет: спокойное отношение к смерти - признак созревшей христианской души. Зрелость этого письма акцентирует в романе Елизавета Александровна: "... Четыре года назад: помните, какое письмо вы написали ко мне из деревни? Как вы хороши были там!

- Я, кажется, тоже мечтал там, - сказал Александр.

Нет, не мечтали. Там вы поняли, растолковали себе жизнь; там вы были прекрасны, благородны, умны... Зачем не остались такими? Зачем это было только на словах, на бумаге, а не на деле? Это прекрасное мелькнуло, как солнце из-за туч - на одну минуту..." [12]. После возвращения в Грачи Александр, похоже, меняется. Кажется, что герой может полноценно реализоваться и остаться самим собой даже в петербургском "омуте". Это и было бы реализацией мечты Гончарова о "взрослом" современном человеке, который сохраняет живую веру и сочетает ее с мужеством и реализмом исторического творчества. Однако этого не происходит. Александр в своей эволюции незаметно "проскакивает" норму своей духовной жизни (впрочем, она не угадана ни одним из героев гончаровского романа). "Век" или "мир" все же берет свое; Александр сливается с ним в одно целое: "Что делать, ma tante? - сказал с громким вздохом Александр, - век такой. Я иду наравне с веком: нельзя же отставать!" В сущности, герой отказывается от своих идеалов и от дальнейшего "беспокойного" духовного поиска.

Александр Адуев, как и многие люди его времени, уже не может вернуться к традиционным, общим для народной массы "младенческим верованиям". Не в силах он оказывается искать и свой индивидуальный вариант исторического духовного творчества. Он выбирает новый, но тоже "массовый", не требующий духовных усилий путь новых иллюзий, повторяя жизненный опыт своего дядюшки. "Обыкновенная история" потому и обыкновенна, что она повествует о человеке, выбравшем торную дорогу: от одних иллюзий к другим, от тезы к антитезе - минуя "синтез". Эпиграфом к "Обыкновенной истории" могли бы стать слова Христа из Евангелия от Матфея: "Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их" (Матф., гл. 7, ст. 13 - 14). Александр Адуев идет "широкими вратами", "обыкновенной", торной дорогой, и его путь - к духовной смерти. Отсюда и фамилия героя.



Примечания

1. Многие писатели 1830-1840-х гг. обращались к феномену "народного Православия" в провинциалах и отмечали прежде всего "смесь простодушия и лукавства, невежества и ума, суеверия и набожности" (М. Загоскин. Очерк "Ванька").

2. Полн. собр. соч. В 12-ти томах. Т. ХII. М., 1956. С. 352.

3. Рыбасов А. И.А. Гончаров. М., 1962. С. 58.

4. Котельников В.А. Иван Александрович Гончаров. М., 1993. С. 43.

5. Уба Е.В. Поэтика имени в романной трилогии И.А. Гончарова ("Обыкновенная история", "Обломов", "Обрыв"). Автореферат кандидатской диссертации. Ульяновск, 2005. С. 12.

6. Там же. С. 13.

7. В статье "Лучше поздно, чем никогда" писатель так определяет Райского: "Что такое Райский! Да все Обломов, то есть прямой, ближайший его сын...". В то же время "это проснувшийся Обломов".

8. Прп. Симеон Новый Богослов. Творения. М., 1892. Т. I. С. 450; Т. III. С. 169.

9. Лощиц Ю. Гончаров. М., 1986. - С. 80-81.

10. Письмо к В.С. Соловьеву // Материалы международной конференции, посвященной 180-летию со дня рождения И.А. Гончарова. Ульяновск, 1994. С. 348 - 349.

11. Кони А.Ф. Воспоминания о писателях. М., 1989. С. 76.

12. В этих словах ("на словах, а не наделе") намечена уже проблематика "Обломова" и "Обрыва".

http://www.portal-slovo.ru/rus/philology/258/421/11851/$print_text/?part=1

http://www.portal-slovo.ru/rus/philology/258/421/11851/&part=2



РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме