Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

К 295-летию Михаила Васильевича Ломоносова

Седмицa.Ru

18.11.2006

Михаил Васильевич Ломоносов
Михаил Васильевич Ломоносов
Ломоносов, Михаил Васильевич (1711-1765), русский просветитель, ученый-энциклопедист, поэт, переводчик. Родился 8 (19) ноября 1711 в д.Денисовка (ныне с.Ломоносово) близ Холмогор Архангельской губ. в семье крестьянина-помора. Ходил с отцом на судах за рыбой в Белое море и Северный Ледовитый океан. Рано научился грамоте и к 14 годам прочел все книги, которые мог достать: Арифметику Магницкого, Славянскую грамматику Смотрицкого и Псалтирь рифмотворную Симеона Полоцкого. В декабре 1730 ушел с рыбным обозом в Москву.

В январе 1731 Ломоносов, выдав себя за дворянского сына, поступил в Московскую славяно-греко-латинскую академию, где получил хорошую подготовку по древним языкам и другим гуманитарным наукам. Латинский язык знал в совершенстве, впоследствии был признан одним из лучших латинистов Европы.

В начале 1736 как один из лучших студентов Ломоносов был направлен в университет при Петербургской академии наук, а осенью того же года - в Германию, в Марбургский университет, в котором 3 года обучался естественным и гуманитарным наукам. В 1739 отправился во Фрайбург, где изучал химию и горное дело в Горной академии. К этому времени относятся его первые поэтические и литературно-теоретические опыты. Ломоносов прислал в Россию Письмо о правилах российского стихотворства с приложенной к нему одой На взятие Хотина, в которой практически подтверждал провозглашенные в Письме правила русского силлабо-тонического стихосложения. Последовательно и смело развивал идеи, впервые высказанные В.К.Тредиаковским, и утверждал силлабо-тоническую систему как "природную" для русского языка. Его великим практическим открытием в этой области явился сжатый и энергичный ямбический стих, с помощью которого он превратил свой любимый поэтический жанр - оду - в "урок царям", трибуну общественного мнения.

В 1741 Ломоносов вернулся в Россию. В 1742 был назначен адъюнктом Физического класса, а в 1745 - профессором химии (академиком) Петербургской академии наук. Сразу повел борьбу против "неприятелей наук российских" из числа иностранцев. Творчество Ломоносова было исключительно разносторонним. В его работах получили освещение почти все отрасли современного ему естествознания, горного дела и металлургии, математики, истории, филологии, языкознания, искусства, литературы. В 1748 он создал химическую лабораторию АН, в которой проводил научные исследования, в том числе разрабатывал состав стекла, фарфора и смальты, которую использовал для своих мозаик, созданных в 1751.

Самостоятельно сконструировал приборы для химических исследований, оптические инструменты. Занимался астрономией, мореходным делом, краеведением, географией, метеорологией и другими науками. Ввел в употребление химические весы и заложил основы количественного анализа, опроверг флогистонную теорию горения, аргументы против которой позже изложил Лавуазье. В 1741-1761 в башне Кунсткамеры, построенной в Петербурге Петром I, проводил астрономические наблюдения, химические и физические опыты.

В 1742 Ломоносов впервые в России начал читать публичные лекции на русском языке в Академии наук. В 1755 по инициативе Ломоносова и по его проекту был основан Московский университет, "открытый для всех лиц, способных к наукам", а не только для дворян. Ломоносов выступил организатором многих научных, технических и культурных начинаний, сыгравших огромную роль в развитии России. В 1758 ему было поручено "смотрение" за Географическим департаментом, Историческим собранием, университетом и гимназией при Академии наук.

Первым сочинением Ломоносова, касавшимся проблем языка, было написанное еще в Германии Письмо о правилах российского стихотворства (1739, опубликовано в 1778), где он обосновывает применимость к русскому языку силлабо-тонического стихосложения.

Главным сочинением Ломоносова по языку была Российская грамматика, написанная в 1755 и выдержавшая 14 изданий. Это была первая получившая широкую известность грамматика русского языка, созданная в России. Использовав ряд идей старославянской грамматики Мелетия Смотрицкого (ок. 1578-1633), Ломоносов высказал ряд оригинальных идей. Сохраняя некоторые архаичные представления (например, восходящую к латинскому эталону схему частей речи), ко многим вопросам подходил по-новому, в частности, отделяя звуки от букв и рассматривая физиологические и акустические свойства звуков. В Грамматике дается первая классификация основных диалектов (наречий) русского языка. Четко разграничены русский и церковнославянский языки, определены их основные различия на разных уровнях организации звуковой системы.

Большое значение имело произведенное Ломоносовым стилистическое нормирование русского языка. Идеи о стилях русского языка Ломоносов впервые высказал в Кратком руководстве к красноречию... (1748); позднее писал об этом в Российской грамматике и более детально в сочинении "О пользе книг церковных в российском языке" (1758). Здесь Ломоносов создает получившую широкую известность концепцию "трех штилей" русского языка, призванную обосновать возможность и необходимость и при этом кодифицировать использование русского языка во всех функциональных стилях языкового общения.

Согласно Ломоносову, каждый литературный жанр должен писаться в определенном "штиле": "высокий штиль" "потребен" для героических поэм, од, "прозаичных речей о важных материях"; средний - для стихотворных посланий, элегий, сатир, описательной прозы и др.; низкий - для комедий, эпиграмм, песен, "писаний обыкновенных дел". "Штили" упорядочивались прежде всего в области лексики, в зависимости от соотношения нейтральных (общих для русского и церковнославянского языков), церковнославянских и русских просторечных слов. "Высокий штиль" характеризуется сочетанием славянизмов с нейтральными словами, "средний штиль" строится на основе нейтральной лексики с добавлением некоторого количество славянизмов и просторечных слов, "низкий штиль" комбинирует нейтральные и просторечные слова. Такая программа давала возможность преодолеть русско-церковнославянскую диглоссию, еще заметную в первой половине XVIII в., создать единый стилистически дифференцированный литературный язык. Теория "трех штилей" оказала значительное влияние на развитие русского литературного языка во второй половине 18 в. вплоть до деятельности школы Н.М.Карамзина (с 1790-х годов), взявшей курс на сближение русского литературного языка с разговорным.

Поэтическое наследие Ломоносова включает в себя торжественные оды, философские оды-размышления Утреннее размышление о Божием величестве (1743) и Вечернее размышление о Божием величестве (1743), стихотворные переложения псалмов и примыкающую к ним Оду, выбранную из Иова (1751), дидактическое Письмо о пользе стекла (1752), незаконченную героическую поэму Петр Великий (1756-1761), сатирические стихотворения (Гимн бороде, 1756-1757 и др.), философский Разговор с Анакреоном (перевод анакреонтических од в соединении с собственными ответами на них; 1757-1761), героическую идиллию Полидор (1750), две трагедии, многочисленные стихи по случаю различных празднеств, эпиграммы, притчи, переводные стихи.

Вершиной поэтического творчества Ломоносова являются его оды, писавшиеся "на случай" - в связи с заметными событиями в жизни государства, например, к восшествию на престол императриц Елизаветы и Екатерины II. Ломоносов использовал торжественные поводы для создания ярких и величественных картин мироздания. Оды изобилуют метафорами, гиперболами, аллегориями, риторическими вопросами и др. тропами, создающими внутреннюю динамику и звуковое богатство стиха, проникнуты патриотическим пафосом, размышлениями о будущем России. В Оде на день восшествия на всероссийский престол Елизаветы Петровны (1747) он написал: "Науки юношей питают, / Отраду старым подают, / В счастливой жизни украшают, / В несчастной случай берегут". Как поэт Ломоносов воспевал то, над чем работал как ученый: "великое северное сияние", "пользу стекла", "превосходство новоизобретенной артиллерии пред старою" и т.п. Вместе с тем он не превращал своих стихи в рифмованные трактаты. Они полны величественных образов - например, солнце поэт назвал "Горящий вечно Океан", о ночном небе сказал: "Открылась бездна звезд полна; / Звездам числа нет, бездне дна". Особенность поэтического мировоззрения Ломоносова подметил впоследствии Гоголь: "Сила восторга превратила натуралиста в поэта".

Характеристику личности Ломоносова дал А.С.Пушкин: "Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою понятия, Ломоносов обнял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшею страстию сей души, исполненной страстей. Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он все испытал и все проник".

Русский ученый-энциклопедист знал и ценил философское творчество Лейбница и Декарта ("Декарту мы особливо благодарны за то, что он ободрил ученых людей против Аристотеля и прочих философов - в их праве спорить и тем открыл дорогу к свободному философствованию"). Особое значение он придавал опытному познанию: "Один опыт я ставлю выше, чем тысячу мыслей, порожденных только воображением". В то же время в своих гносеологических воззрениях Ломоносов стремился избегать крайностей сенсуализма, признавая исключительную роль рационального познания: "Те, кто, собираясь извлечь из опыта истины, не берет с собой ничего, кроме собственных чувств, по большей части должны остаться ни с чем, ибо они или не замечают лучшего и необходимейшего, или не умеют воспользоваться тем, что видят или постигают при помощи остальных чувств". Ученый не был склонен к мистицизму в понимании природы, утверждая, что "приписывать... физическое свойство тел божественной воле или какой-нибудь чудодейственной силе мы не можем". Ему казалось возможным и необходимым достижение гармонии между верой и разумом, наукой и религией: "Неверно рассуждает математик, если захочет циркулем измерить Божью волю, но не прав и богослов, если он думает, что на Псалтирье можно научиться астрономии или химии". Само научное познание для Ломоносова было своеобразным служением: "Испытание натуры трудно, однако приятно, полезно, свято". Один из основоположников новой светской российской культуры, Ломоносов был убежден, что научное и культурное творчество требуют высокого нравственного и даже религиозного вдохновения.

Умер Ломоносов в Петербурге 4 (15) апреля 1765.

(По материалам сайта энциклопедии "Кругосвет" )

* * *

Г. О. Винокур

Значение Ломоносова в истории русского литературного языка

Великий русский ученый и поэт Ломоносов оказал громадное воздействие на весь ход развития русской филологической культуры, в том числе на развитие русского литературного языка. Разнообразно и щедро одаренный от природы, обладая не только творческим гением, но также обширным, трезвым и светлым умом, горячо преданный родине и потребностям ее культурного преуспеяния, Ломоносов, как никто из его предшественников и современников, сумел правильно определить соотношение тех элементов, из которых исторически складывалась русская письменная речь, и угадать насущные, живые нужды ее развития. Главную долю своих поистине неиссякаемых духовных сил Ломоносов постоянно уделял занятиям в области физики и химии. Но, глубоко погруженный в эти свои специальные занятия, Ломоносов все же умел находить и время, и вдохновение как для поэзии, так и для собственно филологических работ, попеременно посвящая себя то риторике и поэтике, то вопросам стихосложения, то стилистике и грамматике. Этот грандиозный размах деятельности великого русского энциклопедиста не только вызывает восхищение у нас, его потомков, но предъявляет к нам также требование внимательного, усердного и точного изучения оставленного им культурного наследства. Постараемся отдать себе отчет в том, чту именно поставило имя Ломоносова на такую высоту в истории русского литературного языка.

Для этого прежде всего нужно воссоздать то состояние, в котором Ломоносов застал русскую письменную речь при своем появлении на поприще русской культуры. В первые десятилетия XVIII века русский литературный язык находился в состоянии сильного брожения и внутренней неустойчивости. Это было следствием общих сдвигов в русском культурном развитии, связанных с экономическим и политическим переустройством России на рубеже XVII и XVIII веков и особенно ярко проявившихся в царствование Петра I.

Ломоносов М.В. Слово похвальное государю императору Петру Великому в торжественное празднество рождения Ее императорского величества государыни императрицы Елизаветы Петровны в публичном собрании императорской Академии наук говоренное Михаилом Ломоносовым 19 декабря 1754 г. РГАДА, 1755 г.

До середины XVII века русская литературная речь представляла собой своеобразную двуязычную систему. В распоряжении пишущих был не один, а два типа письменной речи, каждый из которых применялся от случая к случаю, в преимущественной зависимости от содержания и литературного характера излагаемого. Для всего, что сколько-нибудь возвышалось над непосредственными бытовыми надобностями, что заключало в себе научную и публицистическую мысль или же ту или иную попытку художественного изображения, - вообще для всего, что было адресовано к читателю как материал для чтения, применялась та разновидность письменной речи, которая представляла собой обрусевшую форму языка православных церковных книг, берущего свое начало от старославянского языка, созданного деятельностью Кирилла и Мефодия в IX веке. Мы называем сейчас этот тип древнерусской письменной речи церковно-славянским языком. В старину его называли просто языком "славенским". Это был язык исключительно книжный, довольно сильно отличавшийся от древней русской бытовой речи как с грамматической, так и с лексической стороны. В этом книжном языке были не только неизвестные живому языку слова, но также особые грамматические категории: двойственное число, форма звательного падежа, формы прошедшего времени (аорист и имперфект), синтаксические обороты - например, дательный самостоятельный и т. д. Но многое в этом книжном языке совпадало и с живой речью, представляло собой своеобразный вариант живого языка, то есть звучало в сравнении с обычной речью в несколько измененном виде, как, например, брада вместо борода, ношь вместо ночь, вижду вместо вижу, в руце вместо в руке, слепаго вместо слепова и т. д.

Этому книжному славенскому языку противостоял в письменном употреблении другой тип языка, который был гораздо ближе языку живого устного общения и применялся для чисто деловых надобностей - официальной и частной переписки, дипломатических сношений, составления юридических документов и правительственных распоряжений и т. д. Этот государственно-канцелярский язык в разных областях России отличался местными особенностями, но к эпохе Петра I в значительной мере унифицировался уже по образцу языка московских царских канцелярий, так называемых Приказов, почему его и называют нередко московским приказным языком.

Однако ко времени этой унификации приказного языка, превращавшегося мало-помалу в язык общегосударственный, в русской письменности возникли многие новые потребности, которые трудно было удовлетворить очерченной системой письменного двуязычия. Начиная со второй половины XVII века, и с особенной силой при Петре I, значительно расширилась самая область применения письменного слова. Это происходило в связи с появлением и развитием новых жанров художественной литературы (вирши, драма, бытовая и авантюрная повесть), в связи с возрастающей нуждой в литературе технической, научной, прикладной, в связи с распространением печатного слова в виде газеты. Вся эта обширная светская письменность нового типа не могла быть обслужена ни одной из двух ранее употреблявшихся разновидностей письменной речи. Славенский язык был для нее непригоден вследствие своей тесной связи с церковной литературой, препятствовавшей его обновлению со стороны лексики и синтаксиса, а также вследствие явного противоречия между общей чуждой окраской этого языка и практическим характером новых видов письменности. С другой стороны, приказный язык, хотя и близкий по формам к живой речи, был очень однообразен и беден средствами для того, чтобы стать органом собственно литературного, обработанного и изящного изложения. Для новой литературы нужен был новый книжный язык, то есть такой язык, который был бы пригоден для литературного письма и обладал бы соответствующей образностью, но и в то же время был бы лишен привкуса церковности и старины, отличался бы колоритом светскости и живой современности. Поисками такой новой книжной, но светской литературной речи и были заняты силы русских литераторов конца XVII и начала XVIII века.

Но дело это было трудное, а потому удавалось не сразу. Руководствуясь скорее инстинктом, чем ясным пониманием цели и сознательным к ней стремлением, литераторы, и в особенности переводчики этого времени, чаще всего прибегали к крайне беспорядочной, неорганической и искусственной смеси из двух основных типов прежнего письменного языка, густо сдабривая ее к тому же обильными и некритическими заимствованиями из западноевропейских языков. Возникали неуклюжие тексты, в которых церковно-славянские формы сочетались с модными западноевропейскими словами, а библейские слова и выражения оказывались в тесном сочетании с элементами бытовой фразеологии. Для примера приведу несколько фраз из популярной повести начала XVIII века "Гистория о российском матросе Василии Кориотском и о прекрасной королевне Ираклии Флоренской земли". Разбойники выбирают Василия своим атаманом, но берут с него обещание, что он не будет стараться проникнуть в одну из комнат их дома, находящуюся постоянно на запоре: "Господин атаман, - говорят они, - изволь ключи принять, а без нас во оной чулан не ходить; а ежели без нас станешь ходить, а сведаем, то тебе живу не быть". Видев же Василей оной чулан устроен зело изрядными красками и златом украшен, - продолжает повествователь, - и окны сделаны в верху онаго чулана, и рече им: "Братцы молодцы, изволте верить, что без вас ходить не буду и в том даю свой пароль". Впоследствии Василий обнаруживает в этом чулане прекрасную пленницу Ираклию, которая обращается к нему так: "Молю тя, мой государь, ваша фамилия како, сюда зайде из котораго государства, понеже я у них разбойников до сего часу вас не видала, и вижу вас, что не их команды, но признаю вас быть некотораго кавалера"[1]. В этих отрывках "славенские" формы: рече, зайде, зело, како; русское просторечие: чулан, братцы-молодцы, окны и модные иностранные слова: пароль, фамилия, кавалер не представляют собой одного стилистического целого, а являются как бы цитатами, наудачу выдернутыми из трех разных языковых стихий, не приведенных к единому началу.

Но, начиная с 30-х годов XVIII века, в истории русского письменного слова возникает перелом, связанный больше всего с наметившимися к этому времени успехами новой русской литературы, которая взяла на себя трудное и почетное дело литературной нормализации русского языка. Самым удачливым из этих нормализаторов русского языка и был Ломоносов.

В этом движении к нормализации литературной речи на первых порах наметились два основных направления. Первое из них, особенно отчетливо представленное Тредиаковским, высказывалось за полный разрыв с церковно-славянской традицией и за исключительную ориентацию на обиходную русскую речь, но речь не народную, а избранного социального круга, на "лучшее употребление", как выражался Тредиаковский. Этот писатель начал свою литературную карьеру в 1730 году переводным романом "Езда в остров любви", в предисловии к которому заявлял, что свою книгу он "не славенским языком перевел, но почти самым простым Русским словом, то есть каковым мы меж собой говорим" [2]. Но эта программа, сколь бы привлекательной она ни должна была представляться, на деле оказалась невыполненной. Да она была и невыполнима. Она предполагала такую степень обработанности и такой литературный блеск обиходного языка образованных слоев общества, которые мерещились возможными молодому Тредиаковскому, только что вернувшемуся из Парижа и начитавшемуся там французских трактатов об изящной речи придворных и учено-литературных кругов, но каких не было и не могло быть в начале XVIII века в России. Это-то противоречие и проявилось полностью в романе Тредиаковского, написанном, вопреки авторскому намерению, языком тяжелым, неуклюжим, наполненным славянизмами и провинциально-семинарскими оборотами речи.

Но нереальность программы Тредиаковского сказывалась еще и в том, что желание опереться исключительно на бытовой язык, не приспособленный еще вовсе к собственно литературным задачам, с неумолимой неизбежностью бросало русскую письменность в объятия западноевропейской стихии и приводило к тому дикому переполнению русского языка наспех усвоенными иноязычными элементами, образцы которого в таком изобилии сохранились до нас в памятниках XVIII века. Где следовало искать прочных регулирующих начал для литературной обработки живого русского языка - на Западе, в чуждой иноязычной среде, или же в национальном предании, в традициях древнерусского книжного языка? Так только мог стоять вопрос в эпоху первых успехов новой русской литературы. И вот появляется Ломоносов, который без всяких колебаний, твердо и уверенно, дает последовательно и строго национальное разрешение этой проблемы. "О пользе книг церковных в российском языке" - так называется основополагающий, небольшой по объему труд Ломоносова [3], в котором он уже позднее, в 1755 году, с редкостной ясностью суждений подвел итог созданному им и победившему направлению в обработке русского литературного языка.

Совершенно неверно было бы думать, будто, говоря о пользе церковных книг для русского языка, Ломоносов полностью восстанавливал отжившую систему древнерусской книжной речи. Это не давало бы никакого решения проблемы, да и чисто практически было бы невозможно. Но в том-то и проявилась сила позиции, занятой Ломоносовым, что он сумел отличить в предании старой книжной речи живое от мертвого, полезное и продуктивное от окостеневшего и неподвижного. Ломоносов - первый из деятелей русской культуры, который отчетливо увидел то, что теперь видит каждый грамотный русский, а именно - что за время многовекового воздействия церковно-славянской стихии на русскую письменную речь множество церковно-славянских слов и выражений прочно осело в устной речи грамотных русских людей, став, таким образом, неотъемлемым достоянием повседневного языка носителей и строителей русской культуры. Сравните, например, в нашем современном языке враг, храбрый вместо древних ворог, хоробрый; нужда вместо древнего нужа; мощно вместо древнего мочно и мн. др. Сравните, далее, и такие убедительные примеры взаимной дифференциации народных русских и церковно-славянских элементов, как страна при сторона, невежда при невежа, горящий при горячий, истина при правда, изгнать при выгнать и множество других. Ясное понимание того, что язык русской образованности постепенно возникает на почве этого плотного сращения обеих исторических стихий русского письменного слова, сквозит в каждом положении филологических работ Ломоносова, в каждой строке его собственных литературных произведений. Именно на этом взгляде и строится все знаменитое учение Ломоносова о составе русской лексики и ее употреблении. Сущность этого учения вкратце состоит в следующем.

Все слова, какими может располагать русский язык, Ломоносов делит на три основных разряда. К первому он относит слова, общие для языка церковных книг и для простого русского языка, как, например, слава, рука, почитаю. Ко второму относятся такие слова церковных книг, которые в простом русском языке не употребляются, но все же понятны грамотным людям, например, отверзаю, взываю, насажденный. Есть в церковном языке также слова непонятные и представляющиеся устарелыми, как, например, овогда - некогда, свене - прежде. Но их Ломоносов вообще не считает возможным употреблять в русском литературном языке. Наконец, третий разряд составляют слова, совсем неизвестные языку церковных книг, как, например, говорю, ручей, пока. В числе этого рода слов Ломоносов особо выделяет слова "презренные", то есть грубые и вульгарные, которые он также не советует употреблять, разве только в "подлых комедиях" [4].

Посредством различной комбинации слов этих трех разрядов, согласно учению Ломоносова, в русском литературном языке создаются три разных стиля: высокий, посредственный, или средний, и низкий [5], который часто назывался также простым. Высокий стиль составляется из слов первого и второго разрядов, то есть из слов "славенороссийских", общих для обоих языков, и собственно "славенских", однако, как специально оговаривается Ломоносов, "вразумительных и не весьма обветшалых" [6]. Средний стиль составляется преимущественно из слов первого разряда ("славенороссийских"), но к ним, как говорит Ломоносов, "с великою осторожностию" [7] можно присоединять как чисто церковно-славянские, так и чисто русские слова. Наконец, низкий стиль состоит из слов третьего и первого разрядов (то есть из комбинации чисто русских и "славенороссийских" слов).

Возникающая таким образом стройная стилистическая система покоится на двух главных основаниях. Во-первых, она вытесняет за рамки литературного употребления как церковно-славянские, так и русские лексические крайности, то есть те элементы обоих языков, которые стоят на конечных границах общей цепи словарных средств русской литературной речи. Во-вторых, и это самое важное, в основу всей системы кладется "славенороссийское" начало русского языка, то есть такие средства, которые у русского и церковно-славянского языка являются совпадающими, общими. В самом деле, "славенороссийские" слова, в той или иной комбинации, мы встречаем в каждом из трех стилей, устанавливаемых Ломоносовым. Но в высоком они сочетаются с чисто "славенскими", в низком - с чисто русскими, а в среднем - с теми и другими. Следовательно, Ломоносов объявляет как бы генеральной линией развития нового русского литературного языка ту линию скрещения обеих языковых стихий, которая наметилась уже на предшествующих стадиях истории русского языка и с изумительной зоркостью была им угадана. Именно таким путем удалось Ломоносову вывести русский литературный язык на тот путь развития, который в будущем привел к такому яркому и мощному расцвету русское слово.

Указанное скрещение обоих исторических начал русского языка практически означало не что иное, как последовательное вовлечение в его структуру известных церковно-славянских элементов, постепенно переходивших из разряда собственно "славенских" в разряд "славенороссийских". Русский язык этим путем как бы отвоевывал у церковного языка форму за формой, слово за словом, лишая их специфически церковного привкуса и превращая их в свое собственное достояние. Легко понять, что этот синтез осуществлялся легче всего на почве среднего стиля, в котором не случайно, как мы видели, могли участвовать слова всех трех разрядов, с скрещенными "славенороссийскими" в центре. Таким образом, Ломоносов не только отдавал себе отчет в том, что такой фонд скрещенных славянских слов существует, но гениально предвидел также, что этот фонд будет со временем все более расширяться, что процесс отвоевывания русским языком слов и форм из языка церковного будет продолжаться и впредь. В этих дальнейших завоеваниях русского языка Ломоносов справедливо видел также основное противоядие против засорения русского литературного языка ненужными заимствованиями из чужих языков. По этому поводу Ломоносов говорит: "Таким старательным и осторожным употреблением сродного нам коренного Славенского языка купно с Российским отвратятся дикие и странные слова нелепости, входящие к нам из чужих языков... и Российский язык в полной силе, красоте и богатстве переменам и упадку неподвержен утвердится..." [8] Это не исключало возможности введения в русский научный язык международных научных терминов, составленных из греческих и латинских корней, как, например, встречающиеся в собственных сочинениях Ломоносова барометр, горизонт, инструмент, пропорция, фигура и т. п. Но это помогало создавать и собственные новые термины из "славенороссийского" материала, соответствующие западноевропейским, как, например, встречающиеся в собственных научных сочинениях Ломоносова преломление, истолкование, плоскость, явление и т. п.

Основная заслуга Ломоносова заключается, следовательно, в том, что он создал прочную почву для развития нового книжного, но уже светского, общегражданского русского литературного языка. С разработкой этого языка связано и самое крупное из филологических сочинений Ломоносова - его "Российская грамматика", появившаяся в 1755 году [9]. Написание этой грамматики есть поистине величайший из подвигов Ломоносова. Ведь надо помнить, что грамматика Ломоносова - это первая русская грамматика, потому что все более ранние грамматики были посвящены исключительно церковно-славянскому языку. Ломоносов умело воспользовался предшествующей грамматической традицией, но сделал гигантский шаг вперед, впервые в русской истории избрав предметом грамматического изучения новый, светский русский литературный язык и тем самым положив начало дальнейшему его грамматическому совершенствованию.

Глубоко волнуют современного наблюдателя черновые заметки Ломоносова к его "Российской грамматике", показывающие, с каким ясным сознанием лежащего на нем гражданского долга приступал этот великий исследователь природы к своему обширному филологическому труду. В этих заметках Ломоносов, между прочим, признается, что его главные труды "воспящают" его "от словесных наук" [10], то есть мешают ему заниматься филологией, но что тем не менее он берется за них, так как видит, что никто другой за это дело не принимается. "Я хотя и не совершу, - пишет Ломоносов, - однако начну, то будет другим после меня легче делать..." [11]


Примечание:

[1] Цит. по: "Русские повести XVII-XVIII вв.". Под ред. и с предисл. В. В. Сиповского, СПб., 1905, с. 114-116.

[2] См.: В. К. Тредиаковский, Предисловие к переводу французского галантного романа "Езда в остров любви", СПб., 1730, с. 8.

[3] См.: "Сочинения М. В. Ломоносова, с объяснительными примечаниями академика М. И. Сухомлинова", т. 4, ч. I, СПб., 1898.

[4] "Сочинения М. В. Ломоносова", т. 4, ч. I, с. 227. 5 "Сочинения М. В. Ломоносова", т. 4, ч. I, с. 227.

[5] "Сочинения М. В. Ломоносова", т. 4, ч. I, с. 227.

[6] Там же.

[7] Там же, с. 228. 8 "Сочинения М. В. Ломоносова", т. 4, ч. I, с. 230.

[9] Там же, с. 5-224.

[10] "Сочинения М. В. Ломоносова", т. 4, ч. II, с. 27.

[11] Там же.

[12] Там же, с. 49 (3-й пункт I части в составленном Ломоносовым плане "Грамматики": "О произношении писмен Российских в простых разговорах", 4-й пункт: "О произношении писмен в штиле").

[13] Там же, ч. I, с. 129, 185, 186, 188 (§ 347, 444, 446, 453).

[14] Там же, с. 87- 88 (§ 190).

Приводится по изданию "Вопросы литературы", N3, 1997

http://www.sedmitza.ru/index.html?sid=77&did=38651&p_comment=belief&call_action=print1(sedmiza)



РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме