Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Провинциальный монолог

Герман  Митягин, Русская народная линия

03.08.2017


Памяти поэта Виктора Болотова (6.01.1941 - 11.07.1995) …

 

   Если сравнить послевоенное время от 45-46 годов с нашими «послехолодновоенными» - примерно с 85 года и по сей день, включая ельцинский переворот 91 - 93 годы, когда   демократы резко заузили национальный вопрос, и в обществе стала наблюдаться сильная растерянность по этому поводу, то мне всё чаще в это время  вспоминались  стихи пермского поэта Виктора Болотова  «Сельсовет сорок шестого». Вспоминаются и сейчас. Насколько же мы тогда были на двух ногах, выдержав страшную войну, твёрдо стоявшими  на своей земле, несмотря на то, что   кое у кого были  с войны протезы. Вот эти стихи.

 

    СЕЛЬСОВЕТ 46-го

 

 Сельсовет послевоенный!

  Пламя памятных годов...

  Тут огонь семилинейный

 жгли до третьих петухов.

   Степь да степь

впотьмах лежала,

   волки выли во снегах,

   но Совету надлежало

   всё обдумать,

   что и как.

И, считай, что всё на свете

знали в нашем сельсовете!

Не от умных агитпропов

 всяк историю постиг,

 географию Европы

 тоже знали не из книг.

Уцелевшие от смерти -

 только их и не взяла -

 семь мозгов и семь кисетов,

 семь строителей села.

 Сельсовет табак курил,

  разговоры говорил.

  Тут знакомы - раззнакомы,

   кровью сроднены вполне,

   обсуждались 

    Жуков,

    Конев -

    сослуживцы по войне.

    Круто и неоднократно

    за каких-то пять минут

    политическую карту

    перекраивали тут!

    Одноногий председатель 

    проницательно молчал,

    а его дружок приятель на Америку серчал!

   Самосад в кисет сминая,

    заикались и про то,

   как нагрянет посевная.

      Отвергали:

     - Это что!

   Только в мировой лавине

   бились

      в тишине сельца  

     их военно - полевые

     воспалённые сердца!

         Шли домой,

          скрипя протезом,

          семь теней

         селом ночным -

         мировым противовесом

         всем буржуям мировым...

      Затянув ремень потуже,  

      в день вступали трудовой.

      На краю беды-бедучей.

     На своей передовой.

 

      Поэт родился в 41 году. С молоком матери, как говорится, впитал горечь войны, но удивительно! Эта горечь быстро превращалась в праздник...

                                                                                             

      ... Когда - как праздничное действо -      

      любой летящий лёгкий миг.

      О, это детство,

       это детство

       в сверкание зёрен золотых...

       Просторный, терпкий ветер с поля

        и гром комбайнов на заре.

        И я - как маленькая доля

        в мужицкой доле на земле.

 

  И этого вполне было достаточно, что обрести уверенность в твоём правильном существовании на всю жизнь! И поэтому, наверное, поэт Виктор Болотов всю свою творческую жизнь  вёл «провинциальный монолог» на самых крутых и высо­ких пределах отечественной поэзии, не ощущая себя, разумеет­ся, провинциалом или деревенщиком в поэтическом смысле.

        Провинциальный человек,

         по географии и сути -

         я пригвожден к тебе навек,

         периферия дней и судеб.

         Морщины врежут на чело

          твои тяжелые секунды...

          А водка, право, ничего

          взамен какой-то там цикуты.

               «Провинциальный монолог»

 

А мне всегда казалось большой несправедливостью то обстоятельство, что по настоящему талантливый русский поэт, проживший на свете более 50 лет, издавший пять поэтических книг, почти не известен всероссийскому читателю, а лишь об­ластному, пермскому, где был признан и любим, но не понят в полном объёме, не оценён по достоинству... даже и после смер­ти. Дело ещё и в том, что сам поэт не очень-то стремился к популяризациисвоего творчества. Ни один российский жур­нал, ни одна центральная газета не получала от него стихов, за исключением журнала «Сибирские огни» - по просьбе журна­ла. С журналом «Урал» - тоже самое, Болотов считал популя­ризацию своего творчества делом не авторским, а литератур­но-общественным, когда литературный статус автора опреде­ляет литературная критика, но если ей до него нет дела, то сто­ит ли самому лезть на глаза.

   Между тем, все областные профес­сиональные поэты, издав книгу в области, её же издавали в Москве. Болотов не воспользовался этой возможностью /тогда это не составляло большого труда/ ни разу. Но для него это было, наверное, всё-таки трудней, потому что случай с изданием второй книги /не издавали 11 лет, хотя она была готова через два года после первой/ наталкивает на мысль, что пре­пятствия были и не пускали его, скорей всего, московские внут­ренние рецензенты: такое было правило - Москва должна была разрешить издаваться даже в области.

Последний сборник стихов Виктора Болотова «Осенняя до­рога к дому» был издан в 1991г. к пятидесятилетию поэта как избранное. Но уже в четвёртой книге « В двадцатом веке, в сентябре», изданной в 1989г. появилась следующая тенденция. Вопреки ожиданиям, имея возможность больших простран­ственных видений, Болотов не пошел далее в глубь и ввысь своих творческих поисков, ощущая, видимо, давление лет, зем­ных забот, сознавая важность близких практических деяний «на огненном поле души», видя себя там, где «деется трезво и люто дело мира и дело войны», поскольку, так или иначе, нрав­ственные, поэтические, технические, наконец, и философские высоты оказались в одном ракурсе проблем- «встали в едином строю и поле и звёздная пустошь». Тянет вниз ещё и эта про­блема: «повседневную ношу неся, положением, собственным весом / мы огрузли и на всём и на вся» И куда деваться от того шумного праздника в природе, когда «...река и женщина в реке»! Одним словом, последние устремления поэта были вовсе не в разъятии горизонтов на пути в пространство, как это замеча­лось ранее, а, скорее, в оконтуривании их. Наряду с итоговым, концептуальным многообразием пятой книги в неё вошли стихи /больше их вошло в четвёртое издание/ написанные дав­но, но ранее не публиковавшиеся - их немного и не они, - как я уже сказал, являются доминантой, но вносят существенный признак лирической манеры поэта.

В них нет крамолы и суда известным временам, они как бы написаны от простой догад­ки, пришедшей внезапно, от психологической неустроенности в этом мире, провоцируя нас по-хорошему на некий сдвиг в сторону будущего.

    Полутона, размышления, не более. И всё-таки отклонённые не когда, видимо, теми же внутренними рецензентами.

                        

   Тоска - абстракция, но есть

    в ней тот торжественный оттенок,

    что как неслыханная весть

    о неких близких переменах.

/1965г./

Написанная без всякого нажима «неслыханная весть» пропи­талась тогда некоторыми людьми именно как «неслыханная» что в истинно творческих вариантах всегда вызывало беспокойство в людях принадлежащим к формальным или властным струк­турам.

Неброские поэтические сентенции тогдашней музы Болото­ва неумолимы, однако,- к осознанию непрочности той жизни и правды: « Я бреду, обречённо тычась в толпы, в очереди, - к тебе..» к поиску человека среди тупеющей массы:

                                     

   И странная тяга во мне

    к ближайшей душе человечьей,,

    опять колыхнулось во мне

    случайному лагу навстречу.

 

Такова обречённость, поэтов всех времён: они всегда о людях думают лучше, чем они есть на самом деле. А быт - он давит и давит... И как сама провинциальная, грубая действительность, не­красивая, но вполне нормальная девушка по прозвищу Камбала находит «своё», предписанное временем и средой, поневоле не­порочную невостребованность:

                                 

    Пытались парни с ней озоровать,

     она лишь озиралась воровато

     и в девственную падала кровать,

     как в детстве падают с кровати.

 

Ясно, что поэт и сам порой не находит себе применения, чув­ствует свою не- востребованность:

    

И с самого утра тоска,  

 Приятель чувство разделяет,

 но эта общность языка

 особенно разъединяет.

 Попробую - к тебе схожу.

 Пожалуюсь на духоту, на скуку.

 Прохладную поглажу руку -

 « Ох, что за день», - тебе скажу.

 

   И, наконец, поэт срывается до крика, до поэтической эмфазы: ведь его труд, талант, совесть, интеллект - всё невостребованно! И ему кажется, что он добрался до истины

                                           

    Кряхтит. Вот - грузчик на Парнасе!

    При чём тут, право, интеллект,

    который, право же, напрасен

     в краю ракеты и телег.

    ...Разъятой жизни животворно

     плоть истин, трепетно жива,

      сейчас - как в жаркой живодёрне -

      до мяса

      вся обнажена.

 

   Судьба русских шестидесятников, интеллектуалов были тог­да уже не простыми, хотя и показалось им где-то, что настали те времена открытия истин, когда и сейчас до некоторых из них слишком далеко. Но Болотов был истинным сыном своего времени.

 

  Появление в Перми поэта Виктора Болотова, было несколько необычным. Он сразу смутил ровное течение речек и ручейков поэтического Прикамья. В его стихах не было колорита и при­мет нашего края, что вполне естественно в его положении, но в его стихах не было и его малой родины - Алтая. Мир и при­роду, деревенский человек от рождения, поживши в Новоси­бирске, поучившись в литинституте в Москве, он уже воспри­нимает как-то по городскому глобально, отвлечённо, сосредото­ченный линь на поэтической конкретике.

  

  В тепло вечерних фонарей,

   в огонь неоновой рекламы,

      в прибой вокзальных площадей,

       в плащи, такси, регланы

       ты просто, как домой, войдешь,

       а сердце - давнее припомнит.

   Тебя, как город в долгий дождь,

   людские толпы переполнят.

 

 Казалось бы, поэт уходит от своей почвенности, что необхо­дима каждому поэту, но дело в другом. Болотов просто избегал той почвенности, которая была в те времена чуть ли не обяза­тельным атрибутом формально, лишь бы заявлена была, но не была истинной у многих поэтов, что принципиально избегал Болотов, ведая то, что провинциальных, областных поэтов про­воцируют на дешевую стилизацию тутошней жизни и на идей­ный и нравственный стереотип любого масштаба.

 

  Пермский поэт Владимир Радкевич, казалось, этого не заме­чал и настолько овладел местной темой, колоритом, историей, по - настоящему вживаясь во всё, что напутал своих оппонен­тов высшего литературного ранга - такая провинциальная ис­тинность их тоже почему-тоне устраивала. Поэт, в конце гонцов, может вырасти в любой атмосфере, на любом материале, даже на тю­ремном.... И тут остаётся одно - не пущать! Что они и делали, пока была возможность, пока поэты не переросли дозволен­ное, но можно их ещё не заметить или замолчать.

Два разных поэта пошли каждый своим путём, но в одном направлении: путём естественного развития российской сло­весности.

    Уже от ранних стихов Болотова веяло неуютностью и сквоз­няком жизненных перекрестков.

                                            

    Суета вокзального мира,

     я люблю тебя, суета.

    Сколько миру, ой, сколько миру!

     Как домой, прихожу сюда.                    

     О, великое чувство общности!

     Я до капельки в нём растворен.

     Я - столикий, без имени-отчества,

     я пришел с четырёх сторон.

     Словно вырвался я на волю,

      а меня тут давненько ждут...

     Погружаюсь в людские волны -

      и крути от меня идут.

 

    «Чувство общности» у Болотова было, действительно, глобальным, даже космическим, в чём нам придется потом убе­диться.

Но тут надо знать, что у настоящих поэтов «родословная» идёт не от фамильной родни, чем любят у нас хвастаться поэты от земли, а по генетический линии отечественной поэзии. И даже у таких «почвенных» поэтов, как Есенин и Клюев, суще­ствовало понятие родства, представляющее собой нацио­нальный поэтический генезис. Есенин мыслил себя от Коль­цова и Некрасова. Клюев писал « К костру готовясь спозаран­ку,* гремел мой прадед Аввакум», И в этом аспекте Болотов тоже почвенник, хотя и почвенник почти языческий; "Стою один на диком бреге /С просторным сердцем дикаря".

Национальная первопроходческая дерзость поэта, близкая лермонтовской, хлебниковской поэтически естественна и под­линна, как и почвенна. И какая бы она не была - она привела поэта впоследствии к большим и грустным размышлениям.

 «Вот  мельница...»

       А.С. Пушкин

 Узнаю тебя, милая местность,

  несмотря, что за давностью лет

    обветшала ты, пала в безвестность -

     у тебя даже имени нет.

      Поздновато я в гости приехал.

       Отгремели гармони твои.

      Тут один меня только приветил -

   желтый клён в одинокой тени.

       Прогрессивные комплексы века

   стороною тебя обошли.

  Помер кто или кто-то уехал

   к городам и дорогам большим.

      Только холмики мягко светлеют,

       возвышаясь, легко шелестят.

     Что ж пристанище не опустеет.

       Тут, наверное, душ пятьдесят.

 

  Местность эта имеет привязку - вся Россия! Россия 60-70 г, когда началось движение по ликвидации малоперспективных деревень.

Неординарна концепция Болотова в отношении к искусству: «...есть на холсте и дерево и небо, а шелест, блеск и бездна за холстом». То есть там, где кончается художественная предмет­ность и начинается пространство воображения, которое надо увидеть и понять, и защитить от «строгого принципа отраже­ния». Более же определённо и развёрнуто это выглядит так: «Поля моей заботы ещё совсем белы. Еще ни капли пота, ни крови, ни беды. Еще по сути дела не начаты дела, и судьбы, и пределы - над краешком стола». Поэт соединяет доселе не соединённые вещи: стол и пространство, уподобляясь как бы сочинителю судеб, не делая из себя поэта-творца небожителя и, в то же время, подчёркивая несуетность и возвышенность «пространства», где работает поэт. Близко к Болотову, в этом случае, стоял воронежский поэт Алексей Прасолов с попыткой воссоздания больших пространств - с одной стороны; с другой - с некоторым опытом внутреннего философского зрения бес­сюжетных стихов, лишь от сердца и чувства, но, конечно же, не без ума, как в авангарде.

                              

  И не ищи ты бесполезно

   У гор спокойные черты:

   В трагическом изломе бездна.

       Восторг неистовый - хребты.

       Здесь нет случайностей нелепых:

       С тобою выйдя на откос,

       Увижу грандиозный следок

       Того, что в нас не улеглось.

 

     Стихи процитированы после их цитирования Владимиром Бондаренко из его статьи « Опалённый взгляд Алексея Прасолова»/ж. «Наш современник», № 7, 2004г./

    Этот «авангардизм» двух провинциалов не имел авангардистких целей: это была действительно сколько-то новая реальность, которая в корне отличалась от авангардизма, предложен­ного впоследствии Михаилом Эпштейном в статье «Я назвал бы это - метабола». Он писал: «Метареализм - это не только «метафизический», но и «метафорический» реализм, то есть по­эзия той реальности, которая спрятана внутри метафоры». Итак, вместо традиционной метафоры - расщепление её во имя внут­ренней свободы в никуда. Формальный строчетворчеекий ха­рактер этой поэзии не создал новой возвышенной реальности /заниженной сколько угодно/, разве что вопреки своей же за- данности, оставаясь в принципе формальным явлением.

Появление авангардистов, надо полагать, и отпугнуло Боло­това от поисков другого пространства, но любопытно просле­дить «авангардную» лирику Болотова из его первого сборника « Наедине с людьми», изданного в 1966г., когда авангарда было совсем не слышно, по крайней мере, не было их манифеста.

В любовных стихах «авангардного» толка /они у него все любовные/, прежде всего, нет традиционных встреч и разлук, нет ревности, соперничества, нет обычного весеннего возбуж­дения, нет соловьев: нет укромных скамеек, нет даже поцелуев: стихи эти несут в себе чувство абсолютно не тронутое суетой!..

  

    Как - эти праздники редки -

 твои, любимая, сказанья,

 касание твоей руки

 и взгляда теплое касанье!

 Как воздух тяжек!

  Дух разлук

  и ожиданья в нем витает,

   и слово, сказанное вслух,

   уж чуть не формы обретает,

   Как ощутимы те пласты...

 

    «Как воздух тяжек», «как ощутимы те пласты» и даже - «дух разлук «... В такой любви нет пустою места: любовью насыще­на вся атмосфера. Редчайший дар высокоразвитых натур. От­ношения влюбленных настолько возвышены, что мимолетность встречи, имеющая вселенский обзор, становится, как бы единственной целью побыть на этом высочайшем уровне:

«Зажгут огни проспектов и планет. Присядем двое в тишине планеты: Ни прошлого, ни будущего нет. Минута эта Лишь минута эта». «Чудное мгновение», запечатлённое поэтом, важно в духовном, непотребительском аспекте: узнать лишь чувство, побыв на высоте, в обыкновенной обстановке «проспектов и планет»! Этому любовному стихотворению трудно найти аналогию в отечественной поэзии «Де­мон» Лермонтова - это злой дух! Вселенская любовь Хлебни­кова ограничивалась земным шаром:» Я волосатый реками»! писал он, не обращаясь к мирозданию, чувствуя лишь глобаль- -ность обозрения. Стих Болотова лёгок и прост с высокими ка­тегориями и это - приручение высоких чувств в современном их восприятии. Опрощение без обезличивания, без приниже­ния, но без приземления. Это - новая лирическая информация с удивительными порой, преломлениями высокого и обычно­го:

 

Я сплю...

Склоняются ко сну

стихи - собратья наших странствий.

Я замечаю кривизну

меж нами лешего пространства.

 

Кривизна пространства воспринимается поэтом, как неболь­шая размолвка в отношениях любимых. И уж совсем необыч­ный семейный разговор:

 

Живи, безудержно живи -

как, например, живёт лавина! ..

И ты б со мною жизнь делила уже

не в качестве жены,

а - как ущелье иль долина...

В целом же это выглядит подобным образом:

Мои притязанья вселенски -

пространства и пламя Луны,

и шелесты леса, и всплески

звезду отразившей волны

И странно, тревожно и мило

душе постоянство сторон

совсем уж домашнего мира,

где бездна над самым столом.

 

Поэт вновь соединяет» казалось бы, несовместимые катего­рии: стол и бездну, но от стола в бездну сейчас вдет вся косми­ческая реальность. Вспоминается Прасоловские - и «бездна», и девушка «на откосе». А так же одомашнивание не здешних ка­тегорий пространства. Но высокое первопроходство Болотова на этом и качается: слишком он землю любил и природу.

 

А вот сейчас глаза закрою,

и до мурашек по спине

природа женской теплотою

в затылок нежно дышит мне.

  

  А  мне хотелось бы привести несколько строки из заострённого  чувства Родины.

                                              

   Я люблю эти толпы, вокзалы,

    где снуют, горячатся, галдят   

    О, какие слова там сказали

    и какие глазища глядят!..

    И со всех областных территорий,  

      всех глубинок, что есть на земле,

     я там видывал женское горе -

     на мужицком хмельном костыле...

     О, несметные лица людские,

     лица с тихой заботой в глазах.

     Едет, едет и едет Россия

   и уехать не может никак..

 

   Стихи писались ещё тогда, когда, когда лица людей были всего лишь «с тихой заботой в глазах». Но Россия «доехала»-таки до «перестройки», которая, так или иначе, ускорила смерть поэта...     

   

    11 июня 1994г.  поэт умирает. 53-х  лет.  Рак горла. Подробностей я не знаю, но все предыдущие обстоятельства, кажется, мне известны. И они не столько в том, что пил и курил /причастно к этому больше половины российского населения/, и даже не в том, что был Болотов вечно безденеж­ным человеком, сколько в том, что все литературные и полити­чески события последних лет, где преобладали, в основном, отрицательные эмоции, отзывались в нём исключительно бо­лезненно. Он был из тех писателей, кто не стремился ежеднев­но куда-то к кому-то идти, что-то делать, помимо своего кров­ного дела. Дома в окружении своих книг, газет, журналов, зна­комых и близких людей ему было легче сохранить своё поэти­ческое «я». И он принципиально нигде не работал, получив право на это после вступления в Союз писателей.

 

 Но в обыденной жизни Болотов не был нелюдимом. С людь­ми поэт встречался охотно и часто. Но он не любил слово «друг»: он говорил, что есть хорошее слово - «приятель». Лице­действа вообще не терпел. Он умел как-то очень ровно отно­ситься и к известному человеку, и к простому: у него за столом все были равны. И выпивка при этом не всегда была помехой или губительным фактором. Желающих «посидеть» с Болото­вым находилось всегда много, ибо разговор с ним никогда не был рядовым- разговором. Высокие и рискованные темы не казались «перебором» в обществе этого редкого человека. И люди шли к нему не просто поговорить, они шли как на испо­ведь к духовнику, хотя сам Болотов играть подобную роль не стремился. Просто он не умел лгать, заискивать или возвышать­ся, восседать; он никогда не хотел быть выше или ниже собе­седника, умел слушать и понимать больше, чем говорить. Лю­дям как бы представлялась возможность исповедоваться перед понимающим человеком и они исповедовались. Больше или маленькие люди, большие или маленькие проблемы для него не существовали. Каждый был для него дорог.

 

   Болотов сразу выходил из себя, когда доверительность и исповедальность кем- то нарушалась, кто-то начинал лукавить, что кончалось нередко скандалами.

Кто у него только не бывал; и солдаты, и буровики, и строители даже бывший священник не однажды спешил к нему. И, конечно же, вся пишущая братия. И все литературные семинары от московких гостей до кудымкарских заканчивались зачастую в квартире Болотовых. Многих известных и неизвестных литераторов приютил у себя в своё время Болотовы: Виктор и его жена Вера Ефимовна. И даже самый ужасный период известных реформ, и преобразований в э экономике и культуре нравственно не сломил этих людей. Они стали неизмеримо бедней, но души их сделались ещё чище. Считаю уместным привести здесь письмо Веры Ефимовны, адресованное мне - старое письмо. « Дорогой Герман Иванович, выполняю просьбу Вити, высылаю журнал. Витя уехал в Березники читать стихи. Уехал совсем больной и со старыми деньгами. Я места себе не нахожу. У нас тут у всех жизнь идёт сложная и тяжелая. У меня была вчера подруга. Она хотела весной покончить с собой. Я тоже. Зимой. Но, слава Богу, живы мы. Небесные силы нас берегут. Да поможет всем людям наш Спаситель. Пусть всем будет хорошо.. Большой привет от меня и Виктора Гале. Герман, сообщи мне, как дела у сына младшего? По возможности позвони. Или напили. Я молилась за него. Герман, спасибо за всё тебе и Гале. Вера.»

И здесь не различишь: где горе своё, где чужое. Где слабость, где решительность. Такова суть наших женщин, наших людей, которых бьют сейчас в первую очередь, выбивают лучших. И всё ж не к смерти они, наверно, стремились, а к Богу. К кому больше- то? Кто может сейчас защитить? И что, интересно, читал. Болотов в Березниках с больным горлом? Может, вот это:

 

И где б ты, душа, не бродила -

в потёмках,

средь белого дня,-

работа меня приютила,

работа согрела меня.

Я ей, как щитом, укрывался,

сжимая топор и кайло,

я ею одной согревался -

пудами её и кило.

И я пот ресал кулаками

средь стужи и лютой жары.

Её философские камни

неслыханны и тяжелы. ,

Уж так -

   до предсмертного пота,

    знать, выпало...

   Так и дыши.

И вновь закипает работа

на огненном поле души.

 

А может, это:

 

    Поле -полюшко!

    Поле русское, русское до костей!

    До костей, пожелтевших и белых,

    безразличных к славе своей...

  Не помню... кажется, это была последняя встреча. Приехав к Болотовьм, я застал Веру Ефимовну плачущей: - Витя ушел искать водку, наверно, к нашему базару к барыгам... Я не могла его удержать... Время 10 часов, сейчас там одни жулики! Сходи, Герман, может найдёшь его.

Минут через десять я его встретил на безлюдной широченной улице, припорошенного снегом, идущего к дому как-то размеренно, обречённо. Что-то неизбывно горестное сквозило во всём его облике. Он не удивился, не обрадовался встрече, а лишь слегка потеплел и на мой немой вопрос доверительно сказал:

-Страну жалко... Я хотел посмотреть в глаза всей этой мрази.

-Витя, да они убили бы тебя за один этот взгляд, да и не барыги во всем виноваты.

-Знаю, знаю... Гори они огнём... а убили - я бы спасибо ска зал.

Смерть Болотова часто объясняют именно подобными психологическими эксцессами, вином, куревом, но специалисты- медики вино и курение не упоминают в причинах возникновении рака. Так, в главе «Отношение между раком и личностью» /ж. «Звезда» № 4, 1994г. Геррет Портер, Патрия Норис «Я выбираю жизнь»/ говорится: «До недавнего времени проводилось очень небольшое количество преморбидных исследований, а так же большое количество ретроспективных исследований и наблюдений, подтверждающих ряд свойств, внутренних установок и взглядов личностей, предрасположенных к ним установок и взглядов личностей, предрасположенных к раку. Большинство из них указывают, что самую большую роль /!/ в этом играет депрессия и синдром беспомощности - безнадежности. Наряду с этим, во многих случаях имеет место какая- нибудь значительная потеря в детстве или незадолго до заболевания, а иногда и та и другая ситуации».

«Незадолго до заболевания». Да вся жизнь Болотова, исключая творческие обретения, состояла из потерь, вплоть до самой значительной потери - потери Страны! Эту потерю нынче, как ни когда раньше, ощущают, все униженные и оскорблёные труженики культуры, науки, литературы /бывшие, так сказать, труженики/, среди которых рак сейчас находит свои новые жертвы, новые «личности»; авось их труды и сочинения не выплывут на поверхность российской действительности, не сработают, не дойдут до сознания соотечественников,которых зомбируют тем временем телеэкраном или другими массредствами, что и требуется защитникам «свободы» и «прав человека».

Но я верю, что русский читатель не забудет одного из малозаметных некогда, скромных сокурсников Николая Рубцова и Анатолия Передреева по литинституту - поэта Виктора Болотова, родившегося на Алтае, прожившего в Перми более тридцати лет /самую содержательную часть жизни и творчества/, скромного, но достойного и самых лучших литературных имен,писавшего несколько наособинку, но талантливо и по-русски!..

 

Когда-то, когда-то

мы скажем -

Какие там даты!

Мы жили, мы были!

Мы больно и страстно любили.

И лес мы рубили,

и горы дробили,

и горькие гимны победно трубили.

И вот мы ушли...

Но остались навеки

рожденные нами

сады,

города,

человеки!

Мы жили, ми были...

Насколько же точен поэт и непререкаемо достоверен, несмотря на этот его журналистско-газетный слог, как и в следующем стихотворении:

И я творил газетный эпос

и в меру силы воспевал,

что и само собою пелось

без восклицаний и похвал.

И что само собою было

твореньем высшим и живым -

без риторического пыла,

а - бытием одним своим.

Индустриальные гиганты,

когда окажетесь вблизи -

Отнюдь не снимок элегантный,

кричащей с первой полосы.

А - сгусток и ума, и страсти,

разумной воли грубых рук,

вот так же

вписанный в пространство,

как поле, небо, дес-вокруг.

И мне сразу вспоминается статья Владимира Бондаренко о Прасолове, о которой я уже говорил.

« Он,/т.е. Прасолов-Г.М/ как никто другой, лучше Заболоцкого, лучше Вознесеноюго мог по-настоящему оживлять, одухотворять индустриальный пейзаж».

А люди в поисках добра-

До сердца добрались руками.

Когда ж затихнет суета,

Остынут выбранные недра,

Огромной пастью пустота

Завоет, втягивая ветры.

И кто в ночи сюда придёт,

Услышит: голос твой не злоба.

Был час рожденья. Вырван плод,

И ноет тёмная утроба.

   Скорее всего, это постиндустриальный пейзаж. Бондаренко пишет об этих строках /не полных - Г.М./: « Здесь уже какая-то индустриальная мистика, сакральная пляска дикарей после крушения сильного противника». Да, Прасолов предчувствовал наше «дикарское» время, чуть ли не в планетарном масштабе, ибо от его строк веет вселенской пустотой. Его постиндустриальный пейзаж философски глобальней, глубже и трагичней индустриального пейзажа Болотова. Болотов неисправимый коллективист-государственник Ему и другим легко бьето жить и творить тогда, когда всё «само собою пелось». Коммунисты в большинстве уже задумали, наверно, отречься от власти, но государственная машина всё ещё сама собой крутилась... Он слишком верил государству, которое его предало, чего он не пережил. Чего-то не пережил и Прасолов. Они очень близки в творчестве. Так же оба заядлые газетчики многотиражек, иногда областных газет. Из земных работ они больше ничего, можно сказать, и делать-то не умели. Но Прассолов дважды был в заключении, что сказалось на его грустнейшей философии, на трагических нотах. Болотов служил на флоте и был коллективистом и патриотом в простых, верных и честных солдатских понятиях. Кстати в современной русской литературе было три «старших матроса»!

Это - Василий Шукшин, Николай Рубцов и Виктор Болотов. И как же они схожи в простом солдатском патриотизме, если копнуть!..

Очень странным могло показаться то обстоятельство, что умирающий поэт Виктор Болотов не выражал, собственно, никакого трагического беспокойства, хотя в жизни своей бывал человеком довольно неуравновешенным, а порою - даже капризным. Но разве каприз это:

- То покурить попросит, но не покурит, - рассказывала его жена Вера Ефимовна, - то выпить попросит /друзья придут/, но не выпьет... Молчит, смотрит... отвернется, опять посмотрит...

     Что он видел-не видел? Что слышал-не слышал? Что сказать- не сказать хотел?.. Ни лишних вздохов, ни стенаний, ни просьб. Какое-то странное умиротворение. Пусть простит меня Бог за такое сравнение, умирающего человека в страшной агонии, при медленном задыхании: рак горла. Что Это мужество? Наверно больше, чем мужество. Поэт понимал ещё, что удалось таки дотащить до гроба самый тяжкий на свете груз /вспомните наших святых со своими веригами/ - чистоту собственной души и веру в своё назначение, о чём подлинные поэты очень ревностно заботятся всю жизнь, поскольку без этого не бывает настоящих высоких художников. Не соблюдая, подобного, можно выдать много талантливых стихов, издать много интересных книжек, но так и не поднять единственного сокровенного слова, которое и является поэзией: остальное: суета сует. И совсем не зря «проговорился» некогда поэт Николай Рубцов в одном стихотворении:

   Я клянусь: душа моя чиста!

Пусть она останется чиста

до конца, до смертного креста.

А когда это удаётся поэту - он умирает спокойно. Он к этому готовится всю жизнь, едва осознав себя.

 

Положите меня в русской рубашке

под иконами умирать.

 

Писал Сергей Есенин, когда до смерти ему было далеко, готовясь умирать достойно: русская рубашка, белая рубашка- символ чисты.

Виктор Болотов написал для себя в двадцатилетнем возрасте эти строки:

 

Каждый день у меня умирают стихи.

От великой любви умирают.

От высокого горя,

от подлой тоски,

от всего, от чего умирают.

 

Ясно, свою смерть Болотов /знал, что придёт когда-нибудь/ представлял не иначе, как «высокое горе», где «высота» по - болотовски традиционна, в характере лермонтовской, допустим, космической и нравственной высоты: холод, чистота, отрешенность от быта. В этом суть человека-поэта, живущего не суетно и праведно. И, наверное, не случайно в 94-м году в журнале «Русская провинция» мою небольшую тогда статью о нём озаглавили «На смерть поэта». Хотелось бы добавить, что так спокойно и по деловому даже говорить о смерти мог, наверное, только верующий человек... Но был ли Болотов верующим - я точно сказать не могу: мать его по его же рассказам верующей была...

 

 


РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Комментариев 0

Комментарии

Сортировать комментарии по дате / по голосам / по порядку

Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи. Необходимо быть зарегистрированным и войти на сайт.

Введите здесь логин, полученный при регистрации
Введите пароль

Напомнить пароль
Зарегистрироваться

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме