Жизнь Иоанна Заволоко

О Иване Никифоровиче Заволоко я впервые услышал в Пушкинском Доме на берегу Невы. Его там знали все, особенно в отделе древних рукописных и старопечатных книг, и говорили с уважением и восхищением как о талантливом этнографе, знатоке древней русской культуры и собирателе древних рукописей и книг, которые он безвозмездно передавал в Древлехранилище Пушкинского Дома. Сам я с ним познакомился в 70-х годах в Риге, где он имел на ул.Межотес небольшой домик. Лет ему было на восьмой десяток, но выглядел он - богатырь богатырём, такой вот дед Гостомысл или Микула Селянинович. Зубы у него были все целые, русые волосы крупными кудрями падали на уши и лоб, лицо чистое, румяное и чудная окладистая борода. Он смотрел на мир добрым всепрощающим взглядом и, что редко бывает среди людей, не жаловался и никого не осуждал. Но вот беда: левая нога у него отсутствовала. Её ампутировал хирург в далёком таёжном лагере.

Иван Никифорович родился вместе с новым XX веком в старообрядческой семье донских казаков, которые ещё при царе Алексее Михайловиче переселились в Герцогство Курляндское, где ещё раньше обосновались старообрядцы Поморского согласия. Со временем там образовалась крепкая старообрядческая Гребенщиковская община с большим храмом без алтаря, училищем, больницей и богадельней для стариков и инвалидов. Все эти учреждения занимали целый квартал, где кучно поселились старообрядцы, рослые, с породистыми русскими лицами, свято блюдущие древние православные традиции, сохраняющие иконы старого письма и другие предметы церковной культуры. Особенно они берегли переплетённые в кожу, с литыми медными застёжками, дониконовские рукописные древлепечатные книги. Книги потемнели от времени и дыма, были закапаны воском, но их блюли паче зеницы ока.

С малолетства Ваню водили в моленную. Помещение было громадное, разделённое деревянной, в рост человека, перегородкой, сплошь увешанной иконами. Одесную перегородки становился на молитву мужской пол, а ошуюю - женский. Каждый имел подручник - небольшой коврик, на котором отбивали земные поклоны, и кожаную лестовку - ступенчатые старообрядческие чётки. Впереди этого помещения было сооружено возвышение, на котором стояли аналои, украшенные яркими искусственными цветами, с большими тяжёлыми напрестольными Евангелиями и Следованной Псалтырью. Отдельно на низеньком столике лежала толстенная двухпудовая книга «Церковное око», содержащая церковный устав. Вся стена за возвышением от пола до потолка была увешана большими храмовыми иконами в серебряных окладах. На два клироса знаменным роспевом пел хор. Мужчины были в чёрных азямах (верхняя одежда со сборками сзади, с узкими рукавами), а женщины - в белых пуховых шалях. Над головами висело гигантское бронзовое, с хрустальными цацками, паникадило с толстыми восковыми свечами, которое на блоках поднимали и опускали. В длинном, до пят, азяме, подстриженный «под горшок», с бородой «лопатой», среди молящихся ходил старообрядческий наставник и густо кадил ручным кадилом-кацеёй. Это была упрямая, своенравная, не склонившая головы перед Патриархом Никоном, царем Алексеем Михайловичем и императором Петром Великим, старая Русь.

Долгие часы утомительной службы, отбивая многочисленные земные поклоны, переминаясь с ноги на ногу, выстаивал Ваня. Дома тоже не давали спуску. Много часов он провёл сидя за дубовым столом и ворочая Следованную Псалтырь и Прологи. Когда Ваня в Риге окончил русскую гимназию, на семейном совете его решили послать в Прагу, где в 20-е годы в университете преподавали много русских профессоров, бежавших из Петрограда и Москвы.

В университете языки Ване давались легко, особенно родственный восточнославянским чешский. После некоторого раздумья он предпочёл юридический факультет и с удовольствием и интересом изучал римское право, латынь, логику и другие мудрёные дисциплины. Старообрядцев в Праге не было, на каждом шагу только готика католических костёлов, и Ваня первое время очень томился по привычному поморскому богослужению, но с некоторых пор стал к нему остывать и утренние и вечерние молитвы произносил больше по привычке. Быстро пролетели студенческие годы, и в Ригу он вернулся отшлифованным европейским франтом. Тогда в моде была белая рубашка с чёрным галстуком «бабочкой», джемпер, брюки с застёжкой под коленями, гольфы и остроносые коричневые туфли. Дополняла наряд тросточка с затейливым набалдашником.

Аттестаты и дипломы у него были просто блестящие, и его приняли в юридическую фирму братьев Целлариус ходатаем по спорным вопросам гражданского права. Однажды фирма послала его разобраться с иском старообрядцев из деревни Раюши. Поскольку надо было ехать на лошадях по деревенским дорогам, Иван Никифорович оделся в клетчатый шерстяной костюм, крепкие ботинки с рыжими крагами, головной убор, модный в двадцатых годах, который назывался «здравствуй-прощай», с двумя козырьками - спереди и сзади, и прихватил тяжёлую трость от собак. Когда он на коляске о двух лошадях приехал в Раюши, деревня казалась вымершей - жители все попрятались по дворам, потому что по деревенской улице прохаживался громадный чёрный бык. Наклонив голову с короткими острыми рогами, он передними копытами рыл землю и страшно ворочал налитыми кровью глазами. Иван Никифорович заехал в первый попавшийся двор, и хозяин затворил за ним ворота.

- Вот анафема какая этот бугай, сорвался с цепи и на всех наводит страх, - проворчал хозяин, закладывая ворота тяжёлым брусом. - Проходите в дом, сделайте милость. Хотя на вас одежда модная, но по обличью вижу, что вы из наших, поморцев. У никониан другие лица, нет в них нашей поморской твёрдости.

- Ваша правда. Я поморец, Иван Никифорович Заволоко. Ну, а костюм этот шутовской и скоблёное рыло моё безбородое - это дань времени и моему положению юриста.

- Заволоко знаю среди нас, старообрядцев. Известный казачий род. А меня звать Григорий Ефимович Флоров. Так вот, любезный мой, это не дань времени, это называется по-гречески апостасия, то есть отступление от нашей веры, традиции, - обмирщение.

Григорий Ефимович в своих кругах был личностью замечательной. Прежде всего, он был старопоморец, что означало пребывание его в иноческом чине. Он же был авторитетным наставником в своей общине, старообрядческим богословом и большим знатоком Священного Писания и Предания, сиречь начётчиком. Но особенно он славился как искусный иконописец. Иконы его письма расходились не только в Латвии и России, но и в Канаде, Америке, Австралии - везде, где были в рассеянии старообрядцы. Он был красив не только духовно, но и внешне - особой старческой здоровой и чистой красотой. По лицу Григория Ефимовича было видно, что жизнь он свою прожил благочестиво и душа его переполнена добротою и любовию ко всему сущему.

За чаем у них завязался душевный разговор. Вначале поговорили о тяжбе, потом перешли на вопросы веры. Больше спрашивал Григорий Ефимович.

- Вот я погляжу, Иван Никифорович, вы еще совсем молодой человек, и как вы думаете построить свою жизнь?

- Как построить? Она уже строится. Буду работать в этой фирме. Соберу деньги и приобрету себе хороший дом. Женюсь, будут дети. Состарюсь, выйду на пенсию, буду в саду цветы разводить. Потом заболею и умру, и дети оплачут и похоронят.

- А что дальше?

- Конец. Жизненный цикл прервётся, и всё.

- Нет, дорогой мой Иван Никифорович, это не конец. Это только начало. Вот я вам скажу... И они проговорили всю ночь напролёт. Отблески огонька керосиновой лампы играли на многочисленных древних иконах, развешанных на стенах, и лики свв.угодников Божиих, и Сам Христос, и Божия Матерь в игре света как бы кивали головами, подтверждая веские слова Григория Ефимовича, которые кирпичик за кирпичиком укладывались в душе молодого гостя, и в ней вырастало и укреплялось стройное здание веры.

Когда он вернулся в Ригу, ночной разговор со старым наставником не выходил у него из головы. Старик открыл ему смысл в жизни. И он понял, что всё, что он до сих пор делал, было пустым и суетным занятием, что истинную цель жизни можно выразить в трёх словах: жить - Богу служить! Он уволился из юридической фирмы и устроился в русскую гимназию преподавать родной язык и русскую литературу. Жизнь наполнилась совершенно иным содержанием. Из тёмного мира судейских дрязг, сутяжничества, преступной корысти, уголовщины он вошёл в область чистых детских душ, в мир красоты русского языка и литературы. Посещал старообрядческий храм, где простаивал длинные службы, украшенные древним знаменным пением, но сожалел об утраченной Божественной литургии и частной исповеди. Исповедь здесь была общая.

Старообрядческая Гребенщиковская община выделила помещение, где Иван Никифорович вместе с учениками создал музей русской народной культуры. Дети, покопавшись в бабушкиных сундуках, натащили старинных свадебных нарядов, расшитых полотенец, резных солонок и хлебниц, разных предметов старого деревенского быта и даже оружия времён стрелецкого войска. Музей получился на славу, и его охотно посещали рижане и гости города. После музея неугомонный Иван Никифорович начал издавать очень интересный журнал для русского зарубежья - «Родная старина», который выходил лет десять, вплоть до прихода советских войск в Латвию в 1940 году. И завершением его бурной деятельности в 30-х годах было создание молодёжного хора старинного церковного и русского народного пения. С этим хором Иван Никифорович объездил всю Европу, был в русских и украинских поселениях Канады и Америки. Везде их принимали с радостью и любовью, и их выступления пользовались неизменным успехом.

* * *

После прихода в Латвию советских войск и свержения правительства Ульманиса наступили тяжёлые времена. Вскоре ночью Иван Никифорович был разбужен сильным стуком в дверь и окна своего дома. Когда он выглянул в окно, то увидел перед домом чёрную машину и четырёх сотрудников НКВД, ломящихся в двери. Войдя в дом, они учинили тщательный обыск, перевернув всё вверх дном. Дрожащие от страха старая мать и больная сестра стояли в ночных рубашках и смотрели, как из шкафов и комода вытряхивают на пол бельё, с книжных полок швыряют книги, заглядывают в печь и шарят под кроватью. Через два часа, арестовав Ивана Никифоровича, энкавэдэшники уехали. Вскоре «особая тройка НКВД» осудила его и дала десять лет лагерей как националисту и религиозному активисту. Перед этим на допросах его жестоко избивали, добиваясь признания в шпионской деятельности, но он со своей богатырской натурой выдержал этот ужасный конвейер, так как понимал, что принятие вины означало верную смерть. С эшелоном депортированных из Латвии его повезли через всю страну на Дальний Восток. С маленького полустанка гнали этапом по лесным дорогам в тайгу, где в совершенно пустынном месте был лагерь с одноэтажными бараками, ограждённый рядами колючей проволоки. Свирепые собаки; всегда хмельные, налитые мрачной злобой охранники, сотни одетых в ватники уголовников - таков был теперь мир Ивана Никифоровича. Не то специально, не то случайно его загнали в один барак с отчаянными уголовниками, которые, сразу распознав в нём личность, не причастную к уголовному миру, отнеслись к нему крайне враждебно и даже не дали ему места на нарах, а указали на грязный заплёванный пол. Лежа на грязных вонючих досках, он раздумывал: и как это случилось, что он, культурный, цивилизованный человек, которого с честью принимали во многих городах Европы, оказался в таком уничижении здесь, под нарами. Недаром Господь сказал, что первые будут последними. «Вероятно, Господь испытывает мою веру, смиряя меня подобно Иову на гноище», - думал он. Иван Никифорович был обделён здесь во всём: в чистоте, в еде, в сугреве и даже в родном языке. То, что он слышал здесь, был не русский язык, а какая-то зловонная липкая грязь из выгребной ямы.

Работать его поставили на лесоповал. Пилами валили ели и лиственницы, топорами обрубали сучья, обдирали кору. Как муравьи, облепив ствол, поднимали, если его можно было поднять, или волочили по земле к дороге. Как-то зимней порой по скользкой дороге усталые и голодные зэки несли на плечах длинное и тяжёлое бревно. Их было человек двадцать. В середине, согнувшись под тяжестью, брёл Иван Никифорович. Несли медленно, осторожно ступая по гололёду. Вдруг первый, оступившись, заскользил и бросился в сторону. Сбились с ноги и другие и, разом бросив бревно, шарахнулись в сторону. Бревно всей тяжестью упало на не успевшего отскочить Ивана Никифоровича. Когда зэки вытащили пострадавшего, у него оказалась раздроблена левая нога.

Очнулся Иван Никифорович в больничном бараке. Над ним склонился хирург Владимир Карпенко.

- Ты меня слышишь, Заволоко? Ногу твою кое-как собрали, загипсовали, но переломы открытые и были изрядно загрязнены. Удачный исход пока не могу обещать. Посмотрим. К сожалению, из лекарств только красный стрептоцид.

Ночью поднялась температура. Началась гангрена. Но у Ивана Никифоровича душа была крепко сращена с телом, и он был ещё жив. Лёжа на жесткой больничной койке головой к обледеневшему окну, больной пристально смотрел в тёмный угол, где появлялось и пропадало видение. Он всё не мог понять: кто это? Ангел жизни или смерти? Уста Ангела были сомкнуты, он молчал. Тогда больной стал молить Бога, чтобы разрешил уста Ангела. И вот глухой ночной порой Ангел сказал:

- Так говорит Господь: если всей душой предашься Богу, то останешься жить до времени в этом мире. И имя отныне тебе будет - Иоанн.

- Я согласен. Я приму монашество, светлый Ангел.

* * *

Через несколько лет после окончания войны, ранней весной, в Риге на улице Межотес перед дверьми маленького домика стоял на костылях высокий одноногий старик в старом ватнике, шапке-ушанке, с вещмешком за спиной. Он нерешительно постучал в дверь. Маленькая старушка открыла дверь и, посмотрев на стучавшего, крикнула в глубь дома: «Катя, отрежь кусок хлеба! Здесь нищий какой-то пришёл». С куском хлеба появилась Катя. Она подала нищему хлеб и, вглядевшись в него, всплеснула руками: «Мама, да ведь это наш Иван!» Старушка взглянула и, вскрикнув, повалилась на руки дочери. «Ваня, да что же они с тобой сделали!» - только и промолвила Катя. «На всё воля Божия, на всё воля Божия», - шептал Иван Никифорович, проходя в комнаты. Он сидел в своём кабинете и был в глубоком раздумье. Латвия вошла в состав СССР. Что делать ему, безногому калеке с надорванным лагерями здоровьем, в новых условиях советского строя? Он совершенно не представлял себе, как и на что он будет жить.

В скромном кабинете в киоте под стеклом висела большая храмовая икона «Достойно Есть». Целый вечер допоздна, опираясь на один костыль, он горячо молился перед ней, прося Божию Матерь вразумить и наставить его на верный путь. Ночью ему приснился сон, как будто он странствует по стране из города в город, из деревни в деревню, и не пешком, а легко переносимый приятным тёплым ветром. В торбе у него хлеб, соль, кружка и книга Нового Завета, которую он раскрывает на каждой остановке и читает собравшемуся вокруг народу, потому что из ветра бысть глас к нему, глаголющий из пророчества Амоса: «Вот, наступают дни, говорит Господь Бог, когда Я пошлю на землю голод, - не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних. И будут ходить от моря до моря и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня, и не найдут его» (Ам.8,11-12).

И когда он утром проснулся, перекрестился с Иисусовой молитвой, чтобы отогнать беса-«предварителя», который всегда с утра лезет с пакостными помыслами, то первое, о чём он подумал, это Божие указание, которое получил во сне. Через неделю он вышел из дома, несмотря на плач матери и сестры, которые пытались удержать его. С тех пор его видели в Карелии, за Полярным кругом, в Пустозерске, на Кольском полуострове, в Крыму, на Кубани и в Молдавии. И народ везде приветливо принимал одноногого дедушку, который так интересно рассказывал о Христе, о Божией Матери и святых угодниках земли Русской. У него не было денег, не было пенсии, не было крепкой одежды, но народ взял его на своё «иждивение». Зимой он не странствовал, а останавливался у добрых странноприимных людей, обычно где-нибудь в деревне. Праздно не сидел, а чем мог помогал по хозяйству. Ловко орудуя ножом и скребком, резал деревянные ложки, подпершись костылём, колол дрова, топил русскую печь, задавал корм скоту. Но главное - он нёс народу Слово Божие. По вечерам в избу, где он останавливался, приходили из деревни люди, и Иван Никифорович учил их Закону Божию. Кроме этого, он везде разыскивал никому не нужные старые рукописные и древлепечатные книги. Новое поколение читать по-церковнославянски не умело, и книги эти обычно были свалены на чердаках, где их точил книжный червь и грызли мыши. На те небольшие деньги, которые ему давали люди, он посылал эти рукописи и книги в Древлехранилище Пушкинского Дома в Ленинграде. Но особенной, заветной его мечтой было отыскать подлинник рукописи страдальца за веру - неукротимого и пламенного протопопа Аввакума. Много исходил северных дорог Иван Никифорович по приполярным селениям старообрядцев, порой едва вытаскивая костыли из болотистой земли тундры. Сердце радостно билось, когда он брал в руки пожелтевшие, ветхие листы старинной рукописи, но это всё были списки, а подлинник пока не давался. Да и был ли он?

В одном из глухих таёжных монашеских скитов он принял, по обету, иночество и верно служил Господу Иисусу Христу, просвещая и неся Слово Христово в народ. Иван Никифорович был ровесником века, и время брало своё. Всё чаще и чаще он зимовал в Риге. Иногда выезжал поработать в библиотеках Москвы и Ленинграда. Особенно он хвалил собрание книг в Музее религии Казанского собора: «Неслыханные и редчайшие богатства духовной литературы».

Многие журналы охотно помещали его историко-этнографические статьи. Тем он и жил последние годы, да ещё понемногу распродавал собственную библиотеку. А подлинник рукописи Жития протопопа Аввакума он нашёл не в тундре, а в Москве, в одной старообрядческой семье. Вот она, заветная толстая тетрадь, переплетённая в оленью кожу. Учёные Пушкинского Дома подтвердили подлинность рукописи, написанной рукой самого протопопа Аввакума и его духовного сына Епифания. Это великая национальная святыня русской культуры. Он подарил её Пушкинскому Дому.

Последние годы жизни он провёл в своём домике в Риге, принимая посетителей, ехавших к нему со всей страны. Умер Иван Никифорович в начале 80-х со словами: «Слава Богу за всё».

(С сокр.)

http://pravpiter.ru/

Загрузка...

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий
Валерий Лялин:
Все статьи автора
Последние комментарии
Пушкину лишить депутатского статуса и арестовать
Новый комментарий от Владимир Петрович
28.11.2019
Модернистские потуги или обыкновенное невежество?
Новый комментарий от Владимир Петрович
05.12.2019
Кто укажет Родниной её место?
Новый комментарий от Владимир Петрович
05.12.2019
«Святейший достойно совершил свое Патриаршее служение»
Новый комментарий от наталья чистякова
05.12.2019
Заработала авторизация и форум
Новый комментарий от Олег В.
04.12.2019
«Страшный червь ползёт по России»
Новый комментарий от Разработчик РНЛ
02.12.2019
Очень запутанная история
Новый комментарий от Студент
04.12.2019