Поездка к отцу

Стучали колёса, полупустой вагон ходил ходуном, от жёлтых деревянных скамеек веяло холодом и неуютом. В окнах мелькали короткие одинаковые полустанки, печальные в своём одиночестве: на них никогда не останавливались поезда, даже большая часть электричек проносилась мимо. Посёлки с покосившимися заборами и тощими дворнягами, старухи на завалинках, будто окаменевшие в своей неподвижности. «Как в моей жизни, - подумалось Зинке, - мимо меня тоже проносятся счастье и радость...»

По мутному окну электрички стекали капли апрельского затяжного дождя: весна пришла, но пока не радовала, скрывшись в серой слякоти и ветреной непогоде.

Зинка сидела у окна, маленькая, сжавшись в комочек. В свои шестнадцать она выглядела года на три младше: невысокая, худенькая, плохо одетая. Глаза у Зинки красивые - зеленоватые, выразительные, умные. Волосы светлые, густые. Только и хорошего. А остальное, как мать говорила, ни кожи ни рожи.

Видавшие виды сапоги валялись под лавкой, а ноги в старых шерстяных носках - подарок тёти Маруси - она поджала под себя, так было теплее. Соседние лавки пустовали, только в конце вагона дремала старушка, а на последней скамейке играли в карты трое железнодорожников. В животе у Зинки холодил тянущий липучий страх: что ждёт её в конце этой поездки? может, лучше было остаться дома? как она оказалась в этой полупустой электричке?

Вообще-то, к месту, где она жила, слово «дом» не очень подходило. Дом - это где тебя любят и ждут, где уют и семья. А там, где сейчас жила Зинка, ничего этого не было и в помине. Был ли у неё дом? Разве что в ту пору, когда она жила с бабой Верой...

Тогда она была ещё маленькой, но, наверное, жизнь с бабой Верой - это лучшее, что можно было вспомнить из её короткой прошлой жизни. Баба Вера - худая и строгая - никогда не ласкала внучку, не гладила по голове, не целовала на ночь. Любила ли она Зинку?

По крайней мере, не обижала. Научила читать молитву перед едой, целовать перед сном маленький розовый крестик. Приучила мыть полы и посуду, стирать бельё. Баба Вера была чистюлей и любила, чтобы в доме царил порядок: все старенькие, но чистые простыни и пододеяльники имели вышитые метки, чтобы не перепутать, каким концом к ногам, а каким к голове. Говорила, что болтать ногами, когда ешь, - грех.

А ласкать - никогда не ласкала. Так они и жили друг возле друга, каждый своей жизнью, и Зинка воспринимала эту жизнь как единственно возможную, потому что другой просто не знала.

Домик стоял на окраине маленького города, и Зинка любила играть в палисаднике. Там было много интересного: на траве можно постелить старое покрывало и построить дом, а заросли кустарников скрывали тебя так, словно ты оказывался в шалаше. Сделать из старых баночек и коробочек посудку, а из стёклышка и разноцветной обёртки тайничок. Чуть раскопаешь потом землю, а там - под стеклом - красота!

Прилетали птицы, самые разные, а иногда аисты - красивые и большие. Семенило семейство ёжиков. Зинка их тайком от бабушки подкармливала. Лохматый Дружок был верным другом и молчаливым хранителем всех секретов и приключений. С ним семилетняя Зинка спускалась к маленькой узкой речушке за огородом, раздевалась до трусиков, осторожно ступала в воду. Вода сначала обжигала, а потом... как хорошо было плескаться у берега, устав, греться на песке, а затем, натянув платье, бежать по тропке назад, к дому. Дружок, вылезая из воды, смешно тряс большой головой, и брызги летели на Зинку. А от дома уже слышался крик бабы Веры:

- Куда опять пропали, непутёвые?! Поливаться надо, а она, на тебе, прохлаждается!

И Зинка брала в руки небольшую лейку.

Кроме речки, было ещё много интересного: недалеко от дома - целые россыпи камней, маленьких и побольше. А среди маленьких были такие, на которых золотой бочок. Встречались и совсем золотые, ну прямо драгоценные камни!

- Зинка, иди домой! Опять этот ребёнок там клад раскапывает... Прям геолог какой-то, а не девка, всё в камнях копается, - жаловалась баба Вера соседке.

А потом всё закончилось. И ещё много лет тосковала Зинка по Дружку и ёжикам, шалашу под кустарниками и тихой речушке. Бабу Веру она тоже больше никогда не увидела - та померла года через два после того, как мать увезла Зинку...

*    *    *

Случилось всё под вечер, когда Зинка наполивалась в огороде и предвкушала купание в речке, а лохматый Дружок уже нетерпеливо поглядывал на неё, ожидая команды. Баба Вера позвала в дом, на кухне подвела к умывальнику и больно умыла шершавыми ладонями её лицо. Вытерла полотенцем, осмотрела сердито и сердито же скомандовала:

- Иди вон в комнату! Приехали за тобой! Мать твоя приехала!

Зинка робко вошла и увидела черноволосую женщину с огромным животом и толстого дядьку. Женщина смотрела на неё пристально, но неприветливо, а дядька глядел в сторону так, как будто ему не было никакого дела до Зинки и знакомиться с ней он совсем не собирался.

Женщина, которая мать, раздражённо сказала бабе Вере:

- Чего она у тебя такая грязнуля? А белобрысая какая... Ровно и не моя дочь... Ну, здравствуй, Зина! Ты теперь будешь жить с нами. Я - твоя мать, будешь теперь меня слушаться!

Зинка не знала эту женщину, а может, не помнила. Она почувствовала страх и, развернувшись, побежала из комнаты, но баба Вера ловко сгребла её в охапку. Мать проворчала:

- Так и знала, что она у тебя тут дикаркой вырастет. Как зверёныш какой... Ни обнять родную мать, ни поцеловать...

Прощаясь с Зинкой, баба Вера первый раз в жизни обняла её и прижала к себе, и Зинка тоже обняла бабу Веру и прикоснулась губами к её щеке - щека была холодной и солёной.

- Сиротинка моя... В няньки тебя забирают... Ох, горемычная ты моя, злосчастное дитё...

Её действительно забрали в няньки. Мать, сойдясь с отчимом, родила от него двух детей-погодков: Сашку и Таньку. К ним мать относилась как к родным, хоть и бивала их частенько, особенно в подпитии. А вот Зинка так и не стала ей родной, хоть и сызмальства обихаживала весь дом: нянчилась с младенцами, стирала, прибиралась.

Мать смотрела на старшую недоверчиво, как на чужую, и несколько раз, напившись, жалобно говорила Зинке:

- Ты, белобрысая, ровно и не моя совсем... Вся в отца твоего... Я тебя и рожать-то не хотела... Ты, Зинка, - ошибка моей молодости, понимаешь ты меня или нет, морда белобрысая, атомную бомбу на твою башку глупую!

- А где мой отец?

- Где-где... Урод твой отец! Не будешь слушаться - я и тебя к нему отправлю!

Зинка узнала, что она Фёдоровна и фамилия у неё отцовская, а зовут её отца Фёдор Иванович Ванечкин. Что он даже платит на неё алименты. И поселилась в сердце у неё мечта: разыскать отца. Но где искать его? Куда ехать?

Отчим почти не замечал её, лишь иногда она удостаивалась от него пинка или тычка. Мать же била часто. Напиваясь, она зверела, глаза делались пустыми, невидящими, бросалась с кулаками на Сашку и Таньку. Зинка защищала их, и ей попадало больше всех.

Долго не могла Зинка отвыкнуть читать молитву перед едой и перед сном, делала это молча, чтобы над ней не смеялись. Потом отвыкла. Да и крестика на ней больше не было, мать сорвала его в первые же дни в общественной бане. Приговаривая, что дочь её только позорит, Катерина выкинула крестик в сточный желобок, и Зинке было очень жалко смотреть, как уплывал, смываемый грязной водой, её розовый пластмассовый крестик. В доме бабы Веры она не слыхивала ругани, а здесь матерились забористо, громко - и когда сердились, и когда радовались, открывая бутылку с водкой.

И Зинка часто вспоминала прошлое, жизнь у бабы Веры, зелёного и жёлто-голубого цветов: зелени в палисаднике и жёлтого песка у голубой речушки. А жизнь её теперешняя казалась ей чёрно-серой, таким сплошным чёрно-серым пятном, грязными серыми обоями и чёрными тараканами, кишевшими на кухне. Городок шахтёрский тоже был серо-чёрным, почти без зелени, грязным и злым.

Зинка училась в школе, но там ей не очень нравилось. Её дразнили за то, что одета она была хуже других, что просила учебники у соседки, дразнили за имя. Высокая, всегда нарядная первая красавица класса Таня как-то сказала громко:

- А у моей бабушки в деревне поросёнка Зинкой зовут. И ты, Зинка, наш классный поросёнок.

Классе в восьмом дразнить поросёнком перестали - то ли ребята стали взрослее, то ли сама Зинка, серьёзная и ответственная не по годам, стала внушать к себе уважение. Училась она неровно: часто уроки готовить было некогда или невозможно из-за отсутствия учебников, которые мать отказывалась покупать. Но на четвёрки тянула. Дружила с Надькой из соседнего подъезда, доброй круглолицей девчонкой. Особенно дружить времени не было, но иногда, по выходным, они играли в геологов на пустыре за домом. Игру придумала Зинка. Искали полезные ископаемые, и Зинка часто находила на самом деле полезные вещи: рюкзак, совсем целый, хоть и поношенный, зайца плюшевого для Сашки, с надорванным ухом, но вполне приличного, и так далее.

Приходила домой, мыла полы, готовила суп. Чаще всего борщ или щи из стеклянной банки. Когда успевала, таскала деньги у пьяных Катерины и Петьки, если не успевала - сдавала бутылки. На рынке покупала картошку. Часто денег на картошку не хватало, но Зинке всегда продавали. Видимо, жалели. И Зинка варила полную большую кастрюлю борща. Ничего, что жидкий, зато много! Сашка с Танькой придут из садика, а позднее из школы - а дома чисто и полная кастрюля борща! И даже хлеб есть!

В соседнем гастрономе работала Надькина мать - тётя Маруся. И Зинка часто думала о том, как ей повезло: в магазине тётя Маруся всегда принимала у неё пустые бутылки, даже когда приёма стеклотары не было.

- Дак не принимаем бутылки, Зин!

Посмотрит-посмотрит да и примет...

В выходные придёт Зинка, поскребётся в дверь:

- Тёть Марусь, отпусти Надю погулять!

- Дак рано ещё, Зин! Дак ещё не ели! Садись, поешь с нами!

Слёзы наворачивались от такого доброго отношения:

- Что вы, тёть Марусь, я уже поела...

А её и не спрашивали, усаживали за стол, давали ложку, целую тарелку вкуснейшей горячей жареной картошки с укропчиком и полный стакан холодного молока.

«Повезло мне, - думала Зинка, - ох и повезло!»

Ещё Зинка любила книжки читать, когда дома никого не было или спрятавшись в сарае. Любимыми стали книги про геологов писателя Олега Куваева. Он сам был геологом и хорошо знал, о чём пишет. Это вам не какая-нибудь фантастика! Фантастику Зинка не очень любила. Подумаешь, ужасы, пришельцы... У неё дома каждый день ужасы... А вот про геологов - это да! Это вещь!

Читая, Зинка представляла себя там, среди сильных и смелых людей: вот они идут по тайге, и она, Зинка, не отстаёт. Тоже ищет камни драгоценные, породы всякие полезные. А следом - Дружок лохматый. С ним рядом и медведь не страшен! А вокруг - зелень и чистый воздух, синева горных рек, грибы, ягоды! Красотища! И никто матом не ругается... А потом она находит залежи полезных ископаемых, и все понимают, что бывший «поросёнок» Зинка на самом деле смелая и находчивая. С ней стоит дружить. И она заслуживает даже, чтобы её кто-нибудь любил. Ну хоть кто-то...

Когда Зинке исполнилось шестнадцать, мать стала выгонять её из дому. Как нянька, дочь была уже не нужна и, по понятиям Катерины, могла сама зарабатывать себе на жизнь. Тем более что алименты от Ванечкина приходить уже почти год как перестали. И смысла кормить лишний рот больше никакого не было.

У Катерины была своя правда, и правда эта таилась далеко-далеко, в туманном зыбком прошлом, в смутных воспоминаниях детства. Баба Вера, суженый которой сгинул на фронте, родила поздно от залётного ухажёра. Горькая участь матери-одиночки, по ночам рыдавшей в подушку, да и работала как каторжная - приласкать дочку сил не оставалось. Правда Катерины таилась там, в маленькой комнате, где ползала она в тупом одиночестве, привязанная за ногу к тяжёлому старинному столу, пока мать днями напролёт ишачила за палочки-трудодни в тетрадке колхозного учётчика.

Чего-то, видимо, не получила Катерина в детстве, когда измученная баба Вера чуть не ползком добиралась до дома, отвязывала дочь, и сил материнских хватало лишь накормить, обстирать да искупать. Все мы родом из детства: может, и невидящие глаза пьяной Катерины смотрели в прошлое и видели там пустые глаза одинокого ребёнка, уставшего ползать у стола и тупо мычать в темноту...

Своя правда была и у бабы Веры, которая родилась в огромной патриархальной семье, где родителей называли на «вы», детей не ласкали, воспитывая в строгости и благочестии. Но дети в этой огромной семье росли окружённые добрым миром своих многочисленных сестёр и братьев, бабушек и дедушек. Они и без ласки чувствовали тепло и защищённость семьи, родительское гнездо, где безопасность и сила, а в красном углу перед иконами всегда горит лампадка.

Но это родовое гнездо было безжалостно разрушено: кулаки уничтожались как класс, а семья бабы Веры хоть не использовала наёмного труда, но считалась зажиточной, имея на шестнадцать человек двух коров, семь коз да лошадёнку. Вся семья сгинула навеки, уцелела одна Вера, которую спасла, приютила одинокая солдатка-крёстная.

Свою дочь Вера воспитывала одна так, как когда-то растили её саму, не осознавая, что не хватает ребёнку любви, а строгость и благочестие не могут эту любовь заменить. Да и от крепкой веры в Бога и обычая во всех делах жизненных на Него уповать, хоть редко, но исповедаться и причащаться - от всего этого наследства у бабы Веры в памяти осталось только несколько правил: носить крестик, молиться перед едой и перед сном. Вот, пожалуй, и всё. Да и то слава Богу! В ком опору было искать? Где взять силы человечку маленькому? И в бабе Вере силы душевные чуть теплились. Вот такая правда была у них всех...

Да, хлебнула горя баба Вера, и жизнь её была подобна сломанному дереву: ещё живое, а соки от корней не поступают в ветви. Катерина - ветка этого дерева - совсем засохла, и душа её омертвела почти. Но, бывает, смотришь: стоит мёртвое, засохшее деревце, а подойдёшь ближе - из корня пробился молодой побег, нежная зелень тянется изо всех сил к солнышку! На такой побег была похожа Зинка. Расправит ли веточки, станет ли деревцем, молодой порослью на выжженной земле или не хватит сил, завянет, засохнет?

Зина пыталась найти работу, хоть какую-нибудь. Но, взглянув на неё, худенькую, маленькую, брать отказывались. Мать сердилась: «Ты просто сама работать не хочешь, дармоедка! Вот поживёшь на своих хлебах, враз работу найдёшь!» По правде сказать, Зинка хотела доучиться, а потом поступить в институт на геолога. Но скоро поняла, что школу окончить не получится: мать отдала её прошлогоднюю форму вытянувшейся долговязой Таньке, и идти на учёбу теперь стало не в чем. Да и не даст мать учиться, раз погнала из дому.

...И Зинка решила ехать к отцу. К поездке готовилась тайно, задолго. Уже год, как она хранила адрес отца на потёртой квитанции о денежном переводе от Ванечкина Ф. И. Потихоньку копила деньги, оставляя сдачу. Накопила триста рублей. Тётя Маруся знала, куда Зинка едет, и дала ей пятьсот рублей (пять сторублёвок, специально так: одну потеряет или украдут - ещё четыре останутся), обняла, прижала к себе:

- Ты уж не пропади только, Зиночка! Слышь? А не найдёшь папку-то, дак возвращайся назад! Мы чё-нито придумаем...

*    *    *

Ночью накануне побега не спалось, сердечко билось часто: что ждёт там, за поворотом судьбы? Зинка лежала с открытыми глазами и думала разные думы, а потом не заметила, как уснула. Уснула крепко, а проснулась от того, что будто подтолкнул кто под локоть. В грязном окне брезжил серый, тусклый рассвет, и Зинка спрыгнула с кровати и на цыпочках прокралась к двери.

Достала из-под шкафа спрятанный, заранее собранный рюкзак, тихонько выскользнула в прихожую, накинула шаль и пальтишко. Кровать тяжело заскрипела, раздался громкий мат. Выскочила Катерина, оглядела застывшую Зинку и схватила шаль - потащила с головы, сорвала вместе с прядью волос, - а затем кинула вместо шали старый платок:

- Ишь! Шаль ей подавай! А ты её заработала - шаль-то?! Вот поработай-ка и узнаешь, как кусок хлеба достаётся!

Зинка скривилась от боли, вылетела на лестничную площадку, постояла на улице, глядя на свой дом: загорались окна, народ просыпался на работу, где-то шумели чайники, кто-то пил ароматный кофе, прощался до вечера и целовал на прощанье. Дом жил своей жизнью, а она, Зинка, больше ему не принадлежала.

Грязный и гулкий вокзал дышал сыростью. Из окошка кассы шло тепло, горел яркий свет, и Зинка протянула деньги, сказала уверенно:

- Один билет на электричку до Уфы, пожалуйста...

Вышла на перрон, электричка уже стояла - пустая, холодная. Зинка села в первый вагон, скинула сапоги, поджала ноги под себя, так было теплее. Вагон дрогнул, затрясся, и электропоезд тронулся, набирая ход. Зинка ехала к отцу.

Незаметно её укачало, и, проспав часа два, она вдруг испуганно проснулась: не проехала ли свою станцию? Ей нужно было выйти в Макеевке, а потом на автобусе доехать до села Матырино - маршрут Зинка старательно изучила заранее. Нет, не проспала. Заскрежетал динамик, и хриплый голос объявил остановку, от которой до Макеевки было ещё два долгих перегона.

День перевалил за половину, когда Зинка вышла на покрытый ледком перрон. Дул сильный ветер, и она, скользя своими резиновыми сапогами по льду, неуклюже вкатилась в маленькое приземистое здание вокзала. Здесь одновременно был и автовокзал: два небольших окошечка. Кассирша молодая, густо накрашенная, не глядя на Зинку, рявкнула:

- До Матырино в шесть утра и в час дня! Сегодня автобусов больше нет!

Зинка не струсила и громко ска-

зала:

- Мне тогда на завтра билет дайте! На шесть утра!

И протянула деньги в окошечко. Билет оказался очень дорогим, Зинка рассчитывала, что он обойдётся ей дешевле. Взяв билет, отошла от кассы и стала прикидывать: получалось, что денег остаётся в обрез, больше тратить нельзя, иначе на обратную дорогу не хватит. Тихая надежда таилась в душе: может, возвращаться и не придётся... Вот приедет она к папке, а он увидит дочь, да ещё на него похожую, - обрадуется... Обнимет её крепко, прижмёт к груди и скажет: «Я тебя так долго ждал, доченька! Так долго! Что ж ты раньше-то не приезжала! А и хорошо, что наконец собралась! Я теперь тебя не отпущу никуда, будем вместе жить-поживать!»

И станет смешно суетиться и накрывать на стол... А она, Зинка, ответит: «Пап, ты посиди, отдохни... Я тебе теперь все дела домашние буду сама делать!»

И она сама накроет на стол, а там горячая дымящаяся картошка с укропчиком, хрустящая квашеная капустка, большие ломти ароматного хлеба и, может, даже розовые ломтики сала, тающие во рту. Потом они будут пить горячий чай, прикусывая кусочками сахара, а может, папка достанет баночку варенья.

И они будут смотреть друг на друга и узнавать друг друга, тихо разговаривая обо всём. И Зинка расскажет про бабу Веру и про речку, про Дружка, про ёжиков, про Надьку и тётю Марусю, про пустырь за домом, где можно найти много интересного, и как Сашка был рад, когда она нашла для него зайца и пришила разорванное заячье ухо. Сашка уже почти вырос, а зайца прячет под одеялом, спит с ним. А она, Зинка, геологом хочет стать...

И папка будет внимательно слушать, а потом тоже расскажет ей о себе, как он жил без неё все эти годы... И ждал, когда же она наконец приедет к нему...

Зинка незаметно для себя всхлипнула. Посмотрела по сторонам: никто не слышал? Но до неё никому дела не было - маленький вокзал жил своей жизнью: люди заходили и выходили, суетились, несли сумки, авоськи, баулы. Зинка села в обшарпанное синее кресло и достала книгу. Долго читала. За окнами стало смеркаться, включили яркий электрический свет, и всё вокруг стало немножко ненастоящим. Зинка огляделась: на самом деле она здесь, в этом незнакомом посёлке, на чужом вокзале, и это всё правда, не сон? Почувствовала, как сильно хочется есть. Встала, разминая затёкшие ноги, и пошла на запах кофе.

*    *    *

Меню вокзальной столовой не отличалось разнообразием: шницели, пюре, тушёная капуста, помятые беляши. Она посмотрела на цены и ахнула: всё это было ей не по карману. Может, всё же разрешится, может, и обратной дороги не будет, папка оставит её у себя?

Зинка колебалась, потягивая носом горячий мясной запах. Потом увидела, как на одном из столиков оставили поднос с совершенно целыми, даже не надкушенными кусками хлеба. Ей вполне их хватит... И Зинка незаметно придвинулась к столику, протянула руку... Оплеуха была неожиданной и болезненной. Зинка почувствовала, что её берут за шиворот, как котёнка, оттаскивают от столика и тащат к выходу. Дородная рыжая тётка злобно прошипела:

- Нам своих побирушек девать некуда! Пшла вон отсюда, голь перекатная!

Её больно толкнули в спину, и Зинка чуть не упала от толчка. Молча пошла к креслам, села в одно из них, загородилась книжкой. Слёзы закапали сами собой, и она пыталась изо всех сил вчитаться, чтобы отвлечься от обиды и чтобы эти непрошеные слёзы перестали течь и никто их не заметил.

Рядом раздался тихий женский голос:

- Да ты не плачь, девонька... На-ка вот, я тебе беляш принесла, давай-ка съешь... Я тебе потом ещё шницель с хлебом раздобуду... Вот уйдут с раздачи и кассы, я тебя позову... Ты смотри не уходи... Едешь, чай, куда?

Пожилая мойщица в видавшем виды фартуке ласково смотрела на Зинку, глаза у неё были большие, круглые и очень добрые. Она протянула Зинке беляш в серой обёрточной бумаге. Зинка взглянула на большие распаренные красные руки, протягивавшие ей своё подношение, осторожно взяла, откусила кусок и улыбнулась сквозь слёзы мойщице. И та улыбнулась ей в ответ:

- Не плачь, девонька... И зла не держи на Галину, кассиршу нашу. Она, конечно, сердитая, но у неё есть причины... обстоятельства. Она, вишь, завсегда жила мирненько, спокойненько, родители хорошие, замуж хорошо вышла. Без скорбей живёт, голодной не бывает - как же ей чужую беду понять?! Не-е, сытый голодного не разумеет. Так что не серчай... Вот ты голодной бывала? Когда есть нечего, а денег нет и не предвидится? И неделями, месяцами полуголодной ходить? Бывало у тебя так?

Зинка покивала головой.

- Вот! С тебя, ежели что, спрос другой будет. Потому что ты знаешь, каково человеку голодному живётся. Ежели ты это на себе испытала, а потом человека обидишь - спрос-то строже! Понимаешь ли?

- Кажется, да...

Когда столовая опустела, мойщица, которую звали тётей Дашей, накормила Зинку супом. И - не обманула, оставила плоский холодный шницель с хлебом, может, свой отдала... Зинка съела котлету с чудным названием в два приёма, потом, уже медленнее, стала хлебать гороховый суп. Ночевать пошла к ней же - жила тётя Даша недалеко от вокзала, в угловой комнате барака.

Комната была небольшая, тёплая, печь занимала большую её часть. На высокой и широкой кровати возвышались подушки с кружевными накидками, в серванте стояло семейство слоников, а в углу - иконы, украшенные белоснежными рушниками, и зелёная лампадка перед ними. У Зинки затрепыхалось сердечко: всё было так, как в доме у бабы Веры, и даже рукомойник в углу - точь-в-точь...

Вечером пили чай, и Зинка рассказала, что едет к отцу. Тётя Даша смотрела внимательно, слушала так, что хотелось ей рассказывать обо всём: о том, что она одна у папки и он, наверное, будет ей очень рад; как тётя Маруся кормила её жареной картошкой и дала денег на дорогу... Да мало ли что интересного можно рассказать человеку, который умеет так хорошо слушать!

А тётя Даша, послушав, сказала, что у неё, у Зинки, красивое имя. Первый раз в жизни её имя назвали красивым, и она просто не поверила: что красивого-то?

- У тебя, Зин, имечко весеннее, звонкое, синичка ты маленькая - зинь-зинь!

Зинка улыбнулась. Синичкой - оно, конечно, приятнее, чем поросёнком...

Ещё тётя Даша задумчиво спро-сила:

- А мать тебя обижала сильно, да? Что ж ты про обиды свои ничего не рассказываешь? Обижаешься на маму и отчима?

- Не... Не знаю... Чего про них, про обиды-то, рассказывать?

- Вот это правильно ты смекаешь. Вот наш уральский старец был, отец Николай Рагозин, батюшка мой милый... Он, знаешь, любил повторять: «Добро записывай на меди, а обиды на воде». Поняла?

Когда Зинку сморило и она начала позёвывать, тётя Даша уложила её на свою кровать к стенке, укрыла тёплым одеялом, и Зинка, совершенно счастливая, уснула. Ночью проснулась, но тёти Даши рядом не было. Зинка с трудом оторвала тяжёлую голову от подушки: тётя Даша стояла на коленях перед иконами и молилась. Лампадка горела зеленоватым огоньком, приятно пахло, и Зинку охватило чувство покоя и уюта. Она подумала, что надо будет так же всё устроить, когда у неё будет свой дом: чтобы такая же большая кровать, и слоники, и лампадка.

Утром Зинка проснулась рано, а тётя Даша уже возилась у печки - ложилась ли она вообще? Когда только и успела - оладушков нажарила, с собой целый пакет дала. Попили чаю, а потом отправились на вокзал. Тёте Даше было ещё рано на работу, но ей почему-то очень захотелось проводить Зинку. Шли, держась за руки, по обледеневшей дорожке в синем апрельском сумраке, и им было хорошо рядом. Тётя Даша очень походила на тётю Марусю, не внешне, а так - Зинка не умела сказать, но чувствовала это душой.

Прощаясь, тётя Даша сказала:

- Ты ведь запомнила, где я живу, так? Если что - ко мне придёшь. Что-нибудь придумаем... Ну, не грусти, милая ты моя. Ничего... Господь хранит младенцы, сира и вдову приимет... С Богом, девонька милая моя!

*    *    *

Матырино было довольно большим селом. Зинка долго искала улицу Лесную, наконец нашла: крохотный тупик на окраине, домов в двадцать. Несколько домов стояли с окнами, забитыми досками. Наличие жизни в других можно было определить только по лаю собак, доносившемуся из-за заборов. Собаки брехали лениво - видимо, не чувствовали угрозы в ней, Зинке. Просёлочная дорога от этой крайней улицы уходила вверх, в гору; на горе виднелись кресты - кладбище, а дальше - лес.

Двадцать второй дом - последний на улице, приземистый, крепкий, с зелёными наличниками и цветами на окнах - выглядел живым и обитаемым. Лай не был слышен, но, подойдя ближе, Зинка увидела лохматую собачью морду, торчащую из-под забора. Пёс внимательно смотрел на Зинку.

- Дружок, Дружок! - тихонько позвала она.

Собака задумчиво гавкнула - откликнулась, значит.

Зинка подошла ближе. Сердце превратилось в маленький комочек, но комочек этот бился так часто и громко, что, казалось, биение раздавалось на всю округу. Зинка нажала на кнопку звонка, подождала и нажала ещё раз. Дружок смотрел из-под забора и не лаял - умный пёс. Звук звонка в доме был слышен на улице. Дверь скрипнула, и на порог вышла женщина лет пятидесяти, с такими же светлыми волосами, как у Зинки. Она прищурилась, глядя на нежданную гостью, потом молча подошла к калитке, открыла, молча впустила Зинку и пошла в дом. Зинка пошла за женщиной.

Зайдя в дом, хозяйка села на стул и сделала знак рукой гостье - тоже присесть. Долго смотрела на неё тяжёлым взглядом, а потом сердито сказала:

- Вот и Зина явилась. Я тебя сразу узнала. Я сестра твоего отца. Ну что? Зачем пожаловала?

У Зинки сильно пересохло во рту, и она с трудом смогла выговорить:

- Я к папке приехала.

- Помер твой папка. Вот уж год как. Инфаркт. Жизнь у него была нелёгкая и скорбей много. А ты о нём никогда и не вспоминала, так ведь? Небось как денежки перестала получать, тогда и про папку вспомнила?! Наследство приехала делить?!

Зинка почувствовала, что ноги у неё совсем отнялись, но она поняла, что нужно как-то встать и уйти. С трудом поднялась и поплелась к выходу. У выхода так же тихо прошелестела:

- До свидания...

Потянула дверь на себя.

- Ну-ка, постой! Да стой же, тебе говорю!

Женщина подбежала к Зинке и еле успела её подхватить, потому что ноги Зинкины совсем отказались ей повиноваться и стали как-то странно подгибаться, а пол подозрительно закачался.

Опомнилась она в большом мягком кресле. Женщина сидела на стуле рядом, держала в руках стакан с водой. Взгляд её изменился - стал добрее.

- Ты очень похожа на Федю: и глаза Федины, и волосы. Он ведь тебя любил... И денег всегда посылал гораздо больше, чем положено. Мечтал увидеть тебя. У него с мамкой твоей договорённость была: она ему в обмен на деньги твои фото обещала посылать. Посылала иногда...

Женщина встала, подошла к комоду, достала коричневый плюшевый альбом с медвежонком на обложке. Открыла. В альбоме было мало фотографий, но все любовно разукрашены акварельными цветочками, бабочками, листочками: вот маленькая Зинка у бабы Веры на руках, вот она постарше, вот стоит с тощим портфелем...

- Он так мечтал тебя увидеть... Что ж ты ему письма такие нехорошие писала, а? Как рука твоя только поднялась?

- Я не писала... У меня и адреса-то не было, год назад вот нашла...

Зинка медленно достала потёртую на сгибах квитанцию.

Женщина бросилась к комоду, порылась, принесла два листочка бумаги:

- Вот письма твои, читай: «Живу я хорошо, и у меня есть отец, а ты мне не отец никакой, урод ты и есть урод, атомную бомбу на твою башку! А откажешься алименты платить - я на тебя в суд подам!»

Почерк был Катерины, только уж очень криво и коряво написаны буквы. Должно быть, сильно пьяная писала...

- Не я это... Матери почерк.

Женщина ахнула:

- Да за что ж она так-то?! Он ведь ей ничего плохого не сделал. Сама она к нему бегала. На маслозавод устроилась, романтики, что ли, захотелось ей, а Федя - он всю жизнь пастухом работал... Бегала к нему сама в поле, а как забеременела, он её уговаривал ребёнка оставить. На коленях просил... Всё, почитай, на моих глазах было. Жениться хотел. У него ж руки золотые и характер добрый очень, потачливый такой, покладистый... Феденька, братик милый...

Женщина всхлипнула:

- У тебя папка был очень-очень хороший! Веришь мне?

- Верю, - сказала Зинка. Голос у неё дрожал.

- Не ты письма писала, правда?

- Правда. Не я.

Женщина обняла Зинку, прижала к себе:

- Зина к нам приехала... А Феденьки нет больше! Ах, детка, что ж ты раньше-то не приехала? Как он ждал-то тебя, как увидеть хотел! Жизнь у твоего папки не сложилась... Когда ему лет двенадцать было, огород стали отодвигать, а он копал. За мужика уж работал... Друг ему помогал с изгородью. На мину, оставшуюся после войны, наткнулись. Дружок - насмерть, а он выжил, но всю левую сторону лица осколками изрезало, и глаза он лишился. Твоя мать его уродом за это звала. И замуж не пошла, стыдилась его недостатка. А так он красавец был, твой папка. Сейчас я покажу тебе! Меня Татьяна зовут, тётя Таня я тебе, поняла? Вот смотри, это его фотография. А рядом, видишь, это ты маленькая.

Зинка с трудом встала - ноги всё ещё были ватными - и подошла ближе, вгляделась: из рамочки чёрно-белой фотографии на стене внимательно смотрел на неё красивый широкоплечий мужчина с добрым открытым взглядом. А рядом, в искусно выпиленной рамочке, красовалась фотография маленькой смешной Зинки. На её недоумение тётя Таня улыбнулась сквозь слёзы:

- Незаметно, да? Он так специально фотографировался - сбоку, чтобы левую сторону лица не видно было. А так... Ни в армию не взяли, ни на работу хорошую не устроишься. Пенсию получал... Да и стеснялся он незнакомых-то. Это здесь, в Матырино, его все любили, а в чужом-то месте всяко обозвать могли. Так всю жизнь пастухом здесь и проработал... Любил один быть на природе. Дом в порядке содержал, сама видишь. И соседям завсегда помогал. За то и любили - безотказный. Он всю пенсию тебе отправлял, когда и от зарплаты ещё добавит... Ты у него единственной ведь была. Сядет, бывало, не налюбуется на твои фотографии. Каждую рисунком украсит или рамочку сделает. У меня-то и муж был, и детишек трое, взрослые уже, в городе живут. А у Феденьки ты одна, как есть одна... Постой, что ж я, окаянная, тебя за стол-то не сажаю, ты ж с дороги - голодная поди-ка?! Погодь, я тебе всё-всё про отца расскажу, давай-ка сначала стол накрою...

Тётя Таня вскочила и стала хлопотать по хозяйству. Зинка спросила тихо:

- Почему он умер?

- Ребятишки в речке купались, озоровали, один пацанёнок тонуть стал. Они испугались, орут как оглашенные, а рядом - никого. Федя у речки пас, на лошадке был, подскакал и вытащил его. Откачал мальчонку, а сам лёг на песок и помер. Ребятишки взрослых привели. Мальчонка кашляет, а Феденька лежит рядом, как будто спит. И хоронили его - лежит как живой, чуть улыбается вроде. Плакали все...

- А где папка похоронен?

- Что? А... Так я свожу тебя после обеда... Что молчишь? Одна хочешь? Иди сходи, а я пока приготовлю обед. Ближний к лесу ряд, там сосна приметная - с одного краю веток нет. Ванечкин Фёдор Иванович. Не боишься одна на кладбище? Ну, сходи... Только потом сразу ко мне назад. Поняла? Прости, что неласково встретила.

*    *    *

Тётя Таня проводила Зинку до калитки, лохматый Дружок привстал, внимательно и грустно посмотрел на неё, но лаять не стал. Тётя Таня сказала, открывая калитку:

- Ты не бойся, я на тебя поглядывать буду из окошка... Да у нас тут спокойно так-то, не балуют - все свои... А и некому уже баловать - почитай, вся молодёжь разъехалась. Иди-иди, да недолго, я быстро сготовлю, завтра ещё вместе сходим - подольше посидим, пирогов напечём и сходим...

И Зинка медленно пошла на гору, к папке.

Она поднималась по угору, скользя своими резиновыми сапожками по обледеневшей дороге, и дорога казалась ей бесконечной. Поднялась до кладбища, прошла к последнему ряду могил у леса, сосну увидела сразу - она была большой, сильной, но изогнутой, и ветки росли только с одной стороны. Сразу увидела и могилу, на ней - деревянный крест, на кресте табличка: «Ванечкин Фёдор Иванович». И годы жизни. Рядом скамейка и небольшой столик.

Зинка села. Посмотрела вокруг: с горы были видны речка, поле, село Матырино и домик тёти Тани. Даль открывалась такая, что дух захватывало! Она прикоснулась к могиле рукой и... ничего не почувствовала. И это всё? Вся поездка к отцу? Она тихо сказала:

- Папка, здравствуй... Это я, Зина, твоя дочка. К тебе приехала. А ты умер...

И ощутила вдруг сильную боль, заболело где-то внутри - может, это душа так болит? Она почувствовала, что папка видит и слышит её. И что он очень долго её ждал. Ей внезапно стало ужасно страшно, что он поверил, будто это она написала злые письма, назвала его уродом и причинила ему боль. Зинка опустилась на колени перед могилой и сказала громко:

- Папка, это не я письма писала! Я бы никогда не стала тебя обижать! Ты мне веришь? Я так давно хотела к тебе приехать, так давно! У меня не получилось раньше это сделать, прости меня, пожалуйста! Если бы я сделала это раньше, то всё было бы иначе... Я бы осталась жить с тобой, и, может, ты бы не умер! Папочка, прости меня, пожалуйста, что я не смогла с тобой встретиться. Видишь, как всё получилось... Я приехала, а тебя нет...

Зинка неожиданно для себя самой заплакала в голос. Ей стало так жаль, что ничего нельзя вернуть, ничего нельзя исправить и она никогда уже - никогда! - не увидит папку. Никогда в жизни! А он её любил. Он её фотографии берёг. Он был её родным отцом. И они уже никогда не встретятся. Зинка плакала, и всё расплывалось перед глазами: непонятно уже было, где речка, где поле, где домик тёти Тани.

Куда ей теперь идти? Она так устала. Никуда она больше не пойдёт, а останется здесь - просто ляжет на холодную землю у этой могилы и уснёт. Как уснул её папка. А потом её похоронят вместе с ним. И они будут тихо и спокойно лежать вместе, а рядом - течь река и шуметь лес. И не будет скорбей, слёз, боли - всё будет тихо и радостно, мир и покой. Зинка села на землю рядом с могилой, закрыла глаза. Слёзы текли по её лицу всё медленнее и наконец утихли, лицо разгладилось. Она чувствовала, как холод земли постепенно проникает в её тело, но даже радовалась этому: она просто тихо уснёт здесь, рядом с папкой.

Внезапно ей показалось, будто отец говорит ей что-то. Вслушалась...

- Доченька, радость моя, вставай! Нельзя сидеть на холодной земле - простудишься... Сейчас ты встанешь и пойдёшь в дом. Ты ведь знаешь, как много хороших людей вокруг! И они любят тебя! И тётя Маруся, и Надька, и Сашка, и тётя Даша. И тётя Таня тоже полюбит тебя! Так, как любил тебя я... И не переживай про письма - я знал, что моя дочь никогда не напишет таких писем и не обидит человека... Не плачь, солнышко моё! В жизни бывают скорби и радости... И ты обязательно станешь геологом и пойдёшь по тайге, а рядом побежит лохматый Дружок. А я буду рядом с тобой, и ты будешь чувствовать мою любовь так, как сейчас. Я очень люблю тебя, доченька, всегда любил тебя... Вставай, пожалуйста!

И Зинка послушалась отца. Она с трудом встала с земли, приложилась лбом ко кресту, а потом прошептала:

- Я тоже люблю тебя, папа!

И тихонько пошла к дому. Впереди расстилался простор, от которого дух захватывало: поле, река и бесконечное небо. Впереди была целая жизнь.

http://www.rusvera.mrezha.ru/683/6.htm

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий
Ольга Рожнева:
Для души: первое, второе и десерт
Беседа с протоиереем Виктором Цешковским
01.11.2019
О монашестве без прикрас
Истории старшей сестры Успенского Шаровкина монастыря монахини Елисаветы
27.10.2019
«Тебя как благословить: как я считаю правильным или как тебе хочется?»
Беседа с протоиереем Александром Ториком. Часть 2
09.10.2019
«Либо диссертация, либо апостольник»
Игумения Николая (Ильина) о своем пути к Богу и в обитель
29.08.2019
Чудеса «Троеручицы»
Главная жемчужина старинного собора
24.07.2019
Все статьи автора