Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

На Костромской кафедре

Митрополит Харьковский и Богодуховский  Никодим  (Руснак), Русское Воскресение

11.03.2010


Фрагменты памятного и пережитого …

5 июля 1961 года промыслительной волей Божией, в опре­делении Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия I и Священного Синода Русской Православной Церкви я был определен быть Епископом Костромским и Галичским.

10 августа того же, 1961 года я был рукоположен во Еписко­па Костромского и Галичского. Епископскую Хиротонию совер­шали: Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий I, Архиепископ Ярославский и Ростовский Никодим (Ротов), Епи­скоп Среднеевропейский Иоанн (Вендланд) и Епископ Подоль­ский Киприан (Зернов). 

Свершив надо мною Епископскую Хиротонию, вручая мне после Божественной Литургии архипастырский жезл, Его Свя­тейшество, Патриарх Московский и всея Руси Алексий I про­изнес: «Неожиданно для тебя, но, несомненно, в благих путях Промысла Божия о тебе совершилось твое избрание, а ныне и Твое освящение благодатию и действием Святого Духа «на дело служения, для созидания тела Христова»». 

Навсегда сохранится в моей памяти и напутствие участ­ника моей Архиерейской Хиротонии, Архиепископа Ярослав­ского и Ростовского Никодима (Ротова), впоследствии - Митрополита Ленинградского и Новгородского. Поздравляя меня с епископской благодатью, он заметил: «Я не буду гово­рить тебе много слов, ибо все равно ты их забудешь. Я скажу тебе следующее: Епископ Церкви - это история Церкви и на­рода, которую ты отныне, сознавая или не сознавая, будешь писать своей архиерейской деятельностью. Я желаю тебе, чтобы ты писал эту историю во славу нашей Святой Право­славной Церкви и во благо нашего боголюбивого народа, дабы не было посрамлено в народе нашем имя Господне». Эти слова уже почивших в Бозе иерархов стали для меня святым руко­водством во всем моем дальнейшем архипастырском служе­нии.

Костромская земля, где мне довелось начинать свое архипастырское служение, как и многие другие православ­ные края, славилась и будет славиться твердостью веры живущих на ней людей. Венцом признания непоколебимого стояния в праотеческой вере подвижников Костромского края явилось состоявшееся в конце второго тысячелетия от Рождества Христова причисление к сонму святых священномученика, архиепископа Костромского и Галичского Никодима (Короткова), который был расстрелян в 1938 году в Костромской тюрьме. Стараясь отдать святую дань его памяти, я в 1997 году составил ему акафист в похвалу его исповеднического подвига.

С Костромской землей связаны и мои первые архиерейские радости от общения с трудолюбивыми, добрыми, отзывчивыми людьми, и первые тяжкие испытания «смутного вре­мени» богоборчества.

Во время моего архипастырского служения в Костроме я не раз встречался с власть имущими. Не раз в разговорах с ними на разные религиозные, философские, да и чисто быто­вые темы мне доводилось выслушивать довольно бестакт­ные высказывания о Церкви и ее служителях. Однако я не под­давался на такого рода провокации и опровергал аргументы моих собеседников сдержанно, с присущим мне дипломатиче­ским тактом. Но однажды один из таких деятелей, лишен­ный начисто самой элементарной воспитанности, в беседе со мной вдруг брякнул: «Откуда у вас, священнослужителей, берется такая живучесть? Мы вашего брата и в печати ра­зоблачаем, и в тюрьмы сажаем, бывает, и расстреливаем, а вы все живете!» После этих кощунственных слов в одно мгно­венье рухнули столь тщательно возводившиеся мною дипло­матические плотины, и в образовавшиеся бреши хлынуло мое негодование по поводу изуверского отношения властей к сво­им согражданам, которые верят не в то, думают не так и живут не так, как хотелось бы этим властям. «Наша живу­честь,- прерывавшимся от переполнявшего меня гнева голо­сом ответил я, - с одной стороны, объясняется поддержкой нашего боголюбивого православного народа, а с другой - ва­шей тупоумной, безмозглой, жестокосердной и по сути сво­ей направленной против своего же народа антирелигиозной пропагандой!»

В те годы такое высказывание могло стоить мне жизни. Кто-то, особенно молодые читатели, возможно, сочтут эти мои слова преувеличением. И, действительно, сейчас трудно представить себе, что одна неосторожно произне­сенная фраза или слово могли обречь человека на неимовер­ные страдания и даже на смерть. Но я хорошо помню такую историю.

Иерарх Русской Православной Церкви, Митрополит Кру­тицкий и Коломенский Николай (Ярушевич) при Сталине про­мучился в лагерях 8 лет. Спустя несколько лет после его реа­билитации, во время правления Н.С. Хрущева, Митрополиту Николаю, занимавшему высокий пост Председателя Отде­ла внешних церковных сношений Московской Патриархии, довелось присутствовать на приеме в Кремле. Н.С. Хрущев беседовал с иностранными дипломатами. Один из них спро­сил его, почему в Советском Союзе преследуются Церковь и верующие. «Это ложь, - ответил Н.С. Хрущев, - и мои слова вам может подтвердить Владыка Николай». Подозвав нахо­дившегося среди гостей Митрополита Николая, Н.С. Хрущев обратился к нему: «Владыка Николай, скажите моим собесед­никам, что разговоры о преследованиях Церкви и верующих в СССР не соответствуют действительному положению ве­щей». Жизнь в условиях тоталитарного режима и каторж­ных лагерей научила Владыку Николая сдержанности. Но на этот раз он, верный служитель Бога, не смог сдержаться и, презрев дипломатический этикет, возразил: «Никита Сергее­вич, к большому сожалению, я должен сказать, что у нас до сегодняшнего дня незаслуженно преследуются и Церковь, и верующие».

Через несколько дней после этой беседы Митрополит-ис­поведник был насильственно вывезен из своего дома на ма­шине «скорой помощи» и доставлен в одну из московских психбольниц. Во время посещения его верующими москвичами Владыка Николай просил их: «Не плачьте обо мне, мне дороги отсюда уже нет, кроме как на кладбище; плачьте и молитесь за наш многострадальный и боголюбивый народ».

А через шесть недель после рокового для Владыки Николая приема в Кремле его уже отпевали в московском Свято-Преображенском храме, что на Преображенской площади. Но и смерти архипастыря-исповедника богоборческим властям оказалось недостаточно. В одну из ночей после погребения Владыки Николая Свято-Преображенский храм был снесен с лица земли, дабы он не напоминал грядущим поколениям о крестоношении великого иерарха.

Слава Всемогущему Богу, по Его промыслительной воле, меня обошла горькая чаша, испитая до дна Митрополитом Николаем. Вельможному богоборцу, интересовавшемуся при­чинами «живучести» священнослужителей и Церкви, видимо, не хотелось показывать перед вышестоящим начальством свою «дремучесть», и он оставил наш разговор без послед­ствий. А я, глубоко осознав, что даже праведный гнев - да­леко не лучший помощник в споре, никогда впредь не допускал подобной несдержанности.

Однако слова о поддержке священнослужителей со сто­роны нашего боголюбивого православного народа вырвались у меня не случайно. Эта повседневная ощутимая поддержка наполняла нашу деятельность высшим смыслом, придавала нам новые силы для утешения униженных и исстрадавшихся, для следования по стезе Христа - стезе самопожертвова­ния. Иногда эта поддержка со стороны верующих помогала мне предотвращать провокации, направленные против на­шей Святой Православной Церкви.

В этой связи мне вспоминается такой случай. В дека­бре 1962 г., в конце одного из обычных дней, когда прием в Костромском Епархиальном управлении уже закончился, о встрече со мной попросила одна женщина лет шестидеся­ти. Получив мое благословение, она начала разговор со сразу же обострившей мое внимание фразы. «Владыко, - произ­несла она, - от того, о чем я буду говорить с вами, зави­сит судьба моей дочери-учительницы: быть ей на воле или на сибирской каторге». В те времена иногда бывало и так, что провокаторы выдавали себя за верующих. Поэтому я сдержанно ответил ей: «Если это не политический разговор, то продолжайте, пожалуйста, а если политический, то я не буду вас слушать». Она заметила, что хочет сообщить не­что, касающееся духовенства Костромской Епархии. Тогда я предложил ей: «Если вы дадите мне клятву, что больше нико­му не расскажете о том, о чем собираетесь рассказать мне, то я выслушаю вас. Ведь если об этом станет известно еще кому-нибудь, кроме меня, то может случиться непоправи­мое, и вы же первая будете обвинять меня в этом».

Поклявшись хранить в тайне содержание нашей беседы, она рассказала мне следующее. В прошлый вторник в Костро­ме проходило закрытое собрание партактива области, на котором присутствовала и ее дочь. В докладе, с которым перед собравшимися выступил секретарь обкома партии, отмечалось, что в течение последних двенадцати лет в Ко­строме не было православного Епископа, и это вселяло в пар­тийных работников надежду на то, что в ближайшее время они смогут провозгласить Костромскую область полностью атеистической областью. Но случилось так, что в Кострому назначили молодого Епископа Никодима, и религиозная жизнь в области стала оживляться не по дням, а по часам. «Следо­вательно,- заключил свой доклад секретарь обкома,- перед нами, партийными работниками, бойцами идеологического фронта (в то время в Костромской области насчитывалось 16 тысяч членов партии, а православных священников было 57 душ), стоит такая задача: в эти предрождественские дни предпринять все возможное для того, чтобы скомпроме­тировать перед всем народом православных священнослужителей. Для этого надо использовать все средства: одних священнослужителей можно заклеймить как расхитителей церковных средств, других - «уличить» в безнравственно­сти, а еще лучше - выдвинуть против всех политические об­винения».

Рассказав мне об этом, моя собеседница добавила: «Моя дочь просила вас предупредить священнослужителей, чтобы они в предрождественские и Рождественские дни были пре­дельно осмотрительными в своих словах и поступках». Я ис­кренне поблагодарил эту женщину - истинную защитницу Церкви Христовой и еще раз попросил никому не говорить о том, что она мне сообщила. На прощанье я преподал ей и ее дочери свое архипастырское благословение.

Не прошло и сорока минут после этой встречи, как мне по­звонил уполномоченный по делам религий. Свой разговор со мной он всегда начинал с вопроса о моем самочувствии. На этот традиционный вопрос я всегда столь же традиционно отвечал: «Очень хорошо». Но на сей раз я нарушил традицию и сказал: «Всеволод Константинович, я чувствую себя очень плохо». Удивившись, уполномоченный спросил, что со мной стряслось. Пришлось прибегать к дипломатии. «Кажется,- произнес я,- что мне пришлось столкнуться с провокаци­ей,- но все равно сердце сжимается. Час тому назад мне по­звонил какой-то мужчина и сообщил о якобы состоявшемся в прошлый вторник (а наш телефонный разговор с уполно­моченным по делам религий происходил в четверг) собрании партийного актива области». И вслед за этим я подробно рассказал уполномоченному о том, что сообщила мне моя недавняя собеседница - мать учительницы. Выслушав меня, уполномоченный ограничился лаконичной фразой: «Никодим Степанович, вы правильно подумали, что это провокация». На этом наш разговор закончился.

Но через полчаса уполномоченный, который наверняка сразу же сообщил о нашем разговоре вышестоящему началь­ству, снова позвонил мне. «Никодим Степанович, - поинте­ресовался он, - а кто такой этот мужчина, который сооб­щил вам о докладе секретаря обкома партии?» «Ни сном, ни духом не ведаю, - удрученно проговорил я. - Могу лишь со­общить, что голос у него был с хрипотцой, да к тому же он слегка заикался».

После этого сообщения уполномоченный еще раз заверил меня в том, что это был заурядный шантаж и что никто из руководства области не собирается компрометировать священнослужителей. И, справедливости ради, следует от­метить, что и священнослужители, и костромская паства отпраздновали Рождество в спокойной обстановке. Они, ко­нечно же, даже не догадывались о том, скольких треволнений стоило их Владыке это спокойствие. А я молитвенно благо­дарил своего духовника, Святого Апостола, Евангелиста Ио­анна Богослова за неизменную помощь мне и моей боголюбивой пастве.

Но все-таки следует отметить, что мое епископское служение на костромской земле проходило в несказанно тяж­кое для нашей Святой Русской Православной Церкви время. Как ураган сметает все на своем пути, так и атеистиче­ское богоборчество сметало с нашей святой православной земли храмы Божий и стрелой беззакония поражало сердце нашего верующего народа. С 1961 до 1964 года в Советском Союзе было закрыто до 5 тысяч храмов, около 50 монасты­рей и пять из восьми Духовных Семинарий. Разрушая древние храмы, воинствующие атеисты покушались на ту духовную основу, которая сплачивала наш народ и помогала ему вы­стоять в годины самых страшных испытаний. Они пытались уничтожить тот родник, к которому на протяжении мно­гих веков припадал испытывавший духовную жажду народ. Ретивые богоборцы считали, что посредством насилия они изгонят Бога из земли Святой Руси. Но своим безумным бо­гоборчеством они лишь умножали Сокровищницу Небесную множеством новых душ Святых.

Начиная свое архиерейское служение, я в молитве ко Го­споду, твердо уповая на наших верующих людей, помня на­ставления рукополагавших меня иерархов, - как мог, как умел - в препорученной мне Епархии всячески защищал от закрытия и поругания храмы Божий. И Господь Милосердный помогал мне, немощному, в силу чего в Костромской Епар­хии во время моего архиерейского служения не был закрыт ни один храм Божий. Цену этого незримого сражения изме­рит лишь Господь на Своем праведном Последнем Суде. Я же свидетельствую пред Богом и людьми, что Господь заранее подготовил меня к этому ратному сражению во дни моего пребывания на Святой Земле, где благодать Гроба Господ­него и Святой Голгофы пламенем Духа Святого закалили мою душу для того, чтобы я верно стоял на страже Церкви Христовой.

Расскажу лишь об одном эпизоде моей борьбы за сохранение храмов Божиих в костромском крае. В 2001 году, в день Святого Преображения Господнего меня навестили мои давние знако­мые, боголюбивые москвичи, и подарили мне брошюру: «Храм Вознесения Христова на Дебре», изданную к 350-летию этой костромской церкви. Читая брошюру, я обратил внимание на следующий текст: «С начала 60-х годов при епископе Никодиме (Руснаке, 1961-1964 года; ныне Митрополит Харьковский и Богодуховский) храм [Воскресения Христова на Дебре] стал Ка­федральным Собором вместо расположенной в центре горо­да церкви Иоанна Златоуста. В то же время предпринимались попытки главную святыню Костромы - Чудотворный Образ Федоровской Богоматери изъять из церкви и передать в му­зей. В1964 году, тайно, ночью, Владыка Никодим перевез икону из храма Иоанна Златоуста в Воскресенский Собор, где на ее защиту встали прихожане, здесь она находилась до 1991 года. 16-29 августа 1991 года крестным ходом она была перенесе­на во вновь открытый Богоявленский Собор, ставший Кафе­дральным».

Это сообщение о Кафедральном Соборе Воскресения на Де­бре, перенесении в него Чудотворного Образа Федоровской Богоматери - отрывочное и неточное повествование боголюбивых монахинь. На самом деле все происходило не так. Разрешение подобных конфликтных ситуаций было прерога­тивой правящего Епископа. А это служение на Костромской Кафедре в то время нес я. Рядовые монахини, да и прихожане не могли об этом ничего знать, ибо это лишь повредило бы епископу Церкви в деле охранения от закрытия и разрушения храмов Божиих, в том числе величественного костромского храма Воскресения на Дебре.

Трагедия, нависавшая над Свято-Воскресенским храмом на Дебре, грозила не только закрытием этого неповторимого памятника церковной архитектуры Поволжья середины XVII века (1652 г.), но и немедленным снесением его с лица земли. Идея такого вандализма исходила от жены первого секрета­ря Костромского обкома партии. Храм на Дебре находился на живописном берегу Волги, на окраине Костромы. Это место высшая партийная элита города избрала для возведения сво­их коттеджей. Построенный с купеческим размахом особняк первого секретаря обкома партии был расположен рядом с храмом. Жена секретаря была наделена Богом внешней кра­сотой, но отличалась вздорным характером, амбициозностью и заносчивостью. Стремясь выделиться среди верхов, она подстрекала мужа к тому, чтобы снести с лица земли ве­личественный древний храм, купола которого якобы мешали ей любоваться красотой Волги из окон ее купеческих хором. С предложением о снесении храма она выступала и на собра­ниях.

Костромским Собором в то время была небольшая церк­вушка в честь Святого Иоанна Златоуста. В ней находилась Чудотворная Икона Федоровской Божией Матери. Рядом с Со­бором стояла деревенская избушка, в которой с трудом раз­мещалось Костромское Епархиальное управление. Там же, на ул. Лаврской, 11, жил и я. Помолившись Пречистой Федоров­ской Богоматери, я направился в Москву, в Совет по делам религий.

Там я предложил перенести все ценности Собора, находя­щиеся в церквушке Иоанна Златоуста, в том числе и Чудот­ворную Икону Федоровской Божией Матери, в храм Воскресе­ния и превратить его в Собор. Я был твердо убежден в том, что верующие костромчане, не зная о моей «дипломатии», воспротивятся переносу Собора на окраину города и не допу­стят того, чтобы власти закрыли Свято-Иоанно-Златоу-стовский храм. И таким образом будет спасен и он, и храм Воскресения Христова на Дебре.

Возвратившись из Москвы, я сообщил местным органам власти о том, что Совет по делам религий поддержал мою идею о преобразовании храма Воскресения Христова на Дебре в городской Собор. После этого я ночью перевез метал­лический престол, Чудотворную Икону Федоровской Божи­ей Матери и всю утварь Собора в храм на Дебре, а также перевел часть священников Собора Святого Иоанна Златоу­ста для соборного служения в храме Воскресения Христова на Дебре.

На следующее утро верующие костромчане, не знав­шие подоплеки этого дела, действительно защища­ли Икону Божией Матери и требовали возвратить ее в Иоанно-Златоустовский храм, а меня, по неведению, да простит им Господь, здорово поругивали. Но я был уверен, что это пройдет, когда оба храма будут спасены. Так оно и случилось.

А красавице - жене первого секретаря обкома партии, ко­торая порывалась снести храм, дабы любоваться Волгой, осуществить ее мечту не удалось. По Промыслу Божию, ее муж внезапно заболел раком и вскоре отошел в мир иной. По­сле этого ревнительницу снесения храма переселили из ее хо­ром в скромную двухкомнатную квартиру на окраине города.

С того времени лучезарные кресты храма на Дебре боль­ше никому не мешали. И поныне красавец храм украшает и Кострому, и матушку Волгу, и Золотое Кольцо храмов вокруг Москвы. И в наши дни все те, кто сберегал рукотворные свя­тыни дарованной нам Богом земли, радуются и благодарят Бога за то, что в дни лихолетий Он Своей Десницей помогал им в этом святом деле. Вместе со всеми радуюсь и возношу хвалу Господу и я, внесший свой скромный, посильный вклад в сохранение и приумножение достопамятного исторического наследия Святой Руси.

Божие благоволение ко мне во время моего архипастыр­ского служения на Костромской земле проявилось также в том, что в очень трудный момент, когда уполномоченный по делам религий Всеволод Константинович Кудрявцев потре­бовал отдать в музей великую Святыню костромского края - Чудотворную Икону Федоровской Божией Матери, мне уда­лось ее сохранить. В это же время мне также удалось помочь моим буковинским землякам в сохранении Святыни нашего Свято-Иоанно-Богословского Крещатинского монастыря. Произошло это так.

Зимой, в конце 1963 года в Костромское Епархиальное управ­ление приехала одна крестьянка из села Крещатик, где нахо­дилась моя родная обитель - Свято-Иоанно-Богословский монастырь. Я сразу же засыпал ее множеством вопросов о буковинских новостях. Но она, словно не слыша меня, стала развязывать свой заплечный мешок. А потом она бережно извлекла из него икону и молча протянула ее мне. Я сразу же узнал привезенную крестьянкой святыню. Это была икона Свя­того Апостола, Евангелиста Иоанна Богослова, которая нахо­дилась в нашем монастыре на аналое. Когда в 1932 году был вновь возрожден наш Свято-Иоанно-Богословский Крещатин-ский монастырь, закрытый при Австро-венгерской монархии, эту икону написал для него наш буковинский художник из села Дорошивцы, Заставнянского района (к сожалению, фамилия ху­дожника не сохранилась в моей памяти). К этой святой иконе монахи и паломники всегда прикладывались с величайшим бла­гоговением. В будние дни, после завершения утреннего богос­лужения, у нас в монастыре всегда читался акафист Святому Апостолу, Евангелисту Иоанну Богослову.

Я уже писал о том, что после того, как 6 января 1945 года, в Рождественский Сочельник состоялось мое пострижение в монашеский чин, я, оставшись в храме один, припал к этой святой иконе Иоанна Богослова и слезно молил его: «Святой Апостол, Евангелист Иоанне, будь моим духовником. Твоему святому покровительству я вверяю мою неискусную юность и всю мою дальнейшую жизнь. Помоги мне достойно дойти до конца предначертанной мне Богом стези и благочестиво завершить мой монашеский подвиг!» Надо ли говорить, какие чувства всколыхнулись во мне при виде этой несказанно до­рогой для меня святой иконы!

Затем моя землячка рассказала о недавнем варварском за­крытии нашего монастыря богоборческой властью и о том, как эта святая икона оказалась в ее руках. При закрытии на­шего монастыря невежественные воинствующие атеисты кощунственно уничтожали все святое в нашей обители - все то, чему благоговейно поклонялись их отцы, деды и прадеды. И вот, после того как святая обитель была опустошена не помнящими своего родства отщепенцами, сельские женщи­ны пошли собирать хворост в росший на крутом берегу лес. Неожиданно одна из них провалилась в какую-то канаву. Пы­таясь выбраться из этой ловушки, она случайно нащупала в груде мусора святую икону. Когда односельчанки помогли ей выбраться из канавы, она, беспрестанно оглядываясь, полу­шепотом сообщила им о своей находке. Возвратившись до­мой, женщины стали совещаться: что делать дальше с этой святой иконой? Если хранить ее в чьем-то доме, то об этом могут случайно узнать власти - и тогда беды не оберешь­ся. В конце концов женщины из своих скудных средств собра­ли деньги на дорогу до Костромы одной из них и поручили ей передать икону мне - с тем, чтобы я сохранил эту святыню.

Я припал на колени пред иконой, поцеловал ее, сердечно по­благодарил свою гостью и ее односельчанок за их трепетное отношение к церковным святыням. Исходя из того, что в мире нет ничего случайного, я считаю, что Сам Господь спо­спешествовал чудесному обретению этой святыни и руками крестьянки из села Крещатик вверил ее мне, дабы изуверы не кощунствовали над нею. Эта святая икона была всегда со мной, в моих архипастырских поездках по всему миру.

По молитвам Святого Апостола, Евангелиста Иоанна Бо­гослова, мне посчастливилось побывать в тех местах, где ступала его нога. В 1993 году, во время моего визита к Вселенскому Патриарху Варфоломею, мне была предоставлена возможность посетить город Эфес, расположенный на рас­стоянии 400 км от Константинополя. В его окрестностях, в горах, находится дом, где после Распятия Своего Сына жила Божия Матерь, опекаемая Святым Апостолом, Евангелистом Иоанном Богословом. В этом святом месте Божия Матерь возносила Свои молитвы за весь мир и за весь род людской сущего и грядущих веков. После пребывания в доме Божией Матери я посетил в центре города Эфес святое место, где дивным образом был погребен Святой Апостол, Евангелист Иоанн Богослов. Там в стародавние времена возвышался ве­личественный храм, возведенный Святым равноапостоль­ным императором Константином. К большому сожалению, к настоящему времени от храма сохранились лишь мрамор­ные колонны и баптистерий, в котором Иоанн Богослов крестил и воцерквлял людей, уверовавших в Господа нашего Иисуса Христа.

Припав к святому месту, где был погребен Святой Апо­стол, Евангелист Иоанн Богослов, я бесконечно благодарил Бога за то, что Он даровал мне неизреченную радость, о ко­торой я даже не мог и мечтать в те времена, когда избирал себе духовника в Свято-Иоанно-Богословском Крещатин-ском монастыре. А в Эфесе, в духовном общении со Святым Апостолом, Евангелистом Иоанном Богословом, я просил его молитв о моих родителях, о рабе Божием Дионисии и обо всех, почивших в Бозе. Прощаясь с Эфесом, я от всей души просил Святого Апостола, Евангелиста Иоанна Богослова не остав­лять меня на трудном земном пути, подобно тому, как он в свое время не оставлял своим апостольским попечением семь Эфесских Церквей, о чем говорится в его Откровении.

И сейчас, когда я пишу эти строки, святая икона Святого Апостола, Евангелиста Иоанна Богослова находится в моей келий. Мой духовник, Святой Апостол, Евангелист Иоанн Бо­гослов постоянно напоминает мне о том, что когда Христа распяли, то все отреклись от Него, все ушли вслед за убий­цами. И только он один остался с Матерью Христовой. Как и Мать Христова, он не дрогнул и стоял рядом с Нею при Кре­сте, готовый умереть за своего Учителя. Мой духовник, Свя­той Апостол, Евангелист Иоанн Богослов взирает на меня своими глубокими, все ведающими очами, как бы спрашивая у меня отчет о каждом дне и часе моего архипастырского служения. Мой духовник, Святой Апостол, Евангелист Иоанн Богослов видел все несовершенство земной жизни. Он не упу­скал из виду того, что в сообщество христиан вливались не только подвижники, праведники, мученики, искренние и пыл­кие проповедники, но и сребролюбцы, властолюбцы, равно­душные попутчики. И, несмотря на это, он учил и учит нас братской любви друг ко другу. Созерцая его святой Образ, я каждый раз мысленно повторяю его слова: «Возлюбленные! будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и вся­кий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь... если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его со­вершенна есть в нас».

Ко всему изложенному выше я хочу присовокупить слова из моего духовного завещания: «Когда Господь призовет меня к уделу вечности, я прошу передать эту Святую икону Святого Апостола, Евангелиста Иоанна Богослова в Свято-Иоанно-Богословский Крещатинский монастырь, где она ранее нахо­дилась».

Рассказ о моем архипастырском служении на Костромской Кафедре подошел к концу. 21 апреля 1964 года Чиноначалием Русской Православной Церкви я был определен быть Еписко­пом Аргентинским и Южноамериканским. Всемогущему Богу было угодно, чтобы я последовал завету Его возлюбленного Сына Иисуса Христа: «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого духа...»

http://www.voskres.ru/bogoslovie/nikodim3.htm




РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме