Современная литература: искусство или искушение

16.07.2005
Современный читатель находится в странном положении. Казалось бы - издательский бум. Заходишь в книжный магазин, и глаза разбегаются от обилия обложек. Но только раскроешь какую-нибудь книгу наугад, как тут же натыкаешься на такую фразу или сцену, что желание читать пропадает. Как быть верующему человеку? Каких выбирать авторов, какие искать книги? Или вообще не читать ничего, кроме Евангелия? Мы попросили обсудить эту проблему известных литераторов и священников. Самые интересные ответы мы публикуем.

Читал ли Серафим Саровский сказки?

- Иногда слышишь такое мнение: раз художественная литература изображает страсти, то и читать ее не стоит... Может ли настоящее произведение искусства быть опасным для души?

Юрий Архипов, кандидат филологических наук, литературный критик, публицист:
- Это индивидуально. Например, великий князь Сергей Александрович запрещал своей жене Елизавете Федоровне читать Достоевского, считая, что она недостаточно крепка, чтобы соприкасаться с тем адом в душе человека и с теми ужасами, которые описывает Достоевский. В то же время он всячески поощрял ее интерес к Пушкину.
Сцены из "Евгения Онегина" сто с лишним лет назад даже ставили при дворе, Онегина играл государь Николай Александрович, а Татьяну - Елизавета Федоровна.

Олеся Николаева, поэт, преподаватель Литературного института, автор известного романа "Мене, текел, фарес", публицистической книги "Православие и свобода":
- У меня есть такое глубокое убеждение, выношенное десятилетиями, что настоящая литература православному мироощущению не противоречит.
Если суждено понимать "душеполезность" чтения, то с неотвратимой последовательностью можно расправиться и с Достоевским - а зачем читать эти повествования об убийстве старушек? И с Пушкиным - зачем воспевал мстительного Сильвио? А чему хорошему мы можем поучиться у героев Гоголя - Собакевича, Чичикова и Коробочки?
Так незаметно, шаг за шагом можно сузить Православие до размеров небольшого гетто, ограниченного разрешением читать лишь назидательные популярные брошюрки (некоторые из которых - я этого не отрицаю - очень нужны) да идеологически отцензурированные автором художественные произведения "с направлением". Но Православие - это не "направление" и это все-таки не идеология по преимуществу. Даже в Евангелии мы находим некий "художественный избыток": Христос проповедует на языке притч, то есть на языке художественных образов, на языке искусства.
Мне кажется, что "православно" все, свидетельствующее нам о человеке, поставленном перед лицом истины, даже если он от нее отворачивается; о человеке, носящем в себе образ Божий, даже если этот образ исковеркан в нем.

Михаил Дунаев, профессор Московской духовной академии, историк литературы, автор 7-томного труда "Православие и русская литература":
- Некоторые люди в порыве благочестия готовы видеть что-то неприемлемое для себя в чем угодно, вплоть до нашей классики. Я много раз слышал, как говорят: зачем нам читать художественную литературу, она погружает нас в мир греха. Зачем Достоевский, мы лучше будем читать святых отцов!
Но, как правило, те, кто не хочет читать Достоевского, и святых отцов не очень читают. В отрицательном отношении к литературе есть гордыня: мол, я уже выше этого, - и непонимание того, что культура необходима человеку.В человеке тело, душа и дух. Перекос в любую сторону ничего хорошего не даст.
Распространенное заблуждение, что искусство - это удовлетворение духовных потребностей. Питание для духа мы получаем в Таинствах Церкви, больше ниоткуда. Но этические и эстетические переживания тоже человеку необходимы.

Юрий Архипов:
- Хорошо бы нам всем помнить слова апостола Павла: "Должны быть разномыслия между вами". Не надо путать художественную литературу с прямой проповедью. Художественная литература - это область непрямого высказывания. И зачастую - парадоксального эффекта.
У нас же теперь нередко воцаряется фарисейская строгость по отношению к вольным "художествам". Считают их чуть ли проявлением ереси. На мирянина стремятся наложить монашеские правила. Преподобному Серафиму-де ничего не было нужно, кроме камня для молитвы. Но есть определенные ступени в становлении личности. Неужели Серафим Саровский не слушал в детстве русских сказок, песен, "красным слогом" сложенных житий святых?
А иные святые сохраняли интерес к художественной литературе до самой старости.

- Кто именно?
Михаил Дунаев:
- Сразу обычно называют старца Варсонофия Оптинского. Вообще оптинских старцев.

Юрий Архипов:
- Святитель Филарет Московский в возрасте 46 лет обменялся стихотворными посланиями с Пушкиным. Игнатий Брячанинов долгое время, пока учился в инженерном училище, был ревностным читателем (и почитателем того же Пушкина, с которым общался лично). И это сказывается в его сочинениях, в его прозе, в его свободе владения русским словом.

Не все дочитывай до конца

- Современные авторы грех изображают с невиданной раньше откровенностью. Должен ли православный читатель из-за этого избегать современной литературы? Например, одна моя верующая знакомая говорит об известном латиноамериканском писателе: люблю, но читать не буду. Мол, прочитаешь, а потом придется каяться в этом на исповеди.

Священник Алексий Уминский, настоятель храма Живоначальной Троицы в Хохлах, духовник Свято-Владимирской гимназии, ведущий телепрограммы "Православная энциклопедия":
- Внутренний критерий определен еще апостолом Павлом: "все мне позволительно, но не все полезно". Твердый человек просто не будет дочитывать плохую книгу до конца. Каждый человек должен руководствоваться внутренней цензурой: что-то отторгать, к чему-то относиться с осторожностью, а что-то принимать безбоязненно.

Юрий Архипов:
- Читать или не читать ту или иную книгу, решает сам человек в глубинах своей совести, своей души, своей воли.
Что касается латиноамериканского романа, модного в на ши дни, то я думаю, что в нем соединяются католические традиции в их несколько экзальтированном варианте с местными полуязыческими или просто языческими тенденциями. Католическое нетрезвенное отношение ко Христу, излишняя чувственность в вере нашли в Латинской Америке более благодатную почву, чем даже в Испании.
Триумфальное шествие латиноамериканского романа объясняется потребностью публики в экзотике. И тем, что определенные модели повествования в Европе стерлись со временем. Нам трудно представить, но русский писатель номер один в Европе - это Айтматов. По тем же причинам. Соединение модернистских тенденций с местной мифологией привлекает скучающего читателя на Западе (отчасти и у нас). Кроме того, у Кортасара, Маркеса достаточно уверенное, мощное письмо.

Михаил Дунаев:
- Вы можете со мной соглашаться или нет, но я на современную литературу смотрю мрачно. Есть отдельные явления, но в целом уровень современной литературы низок. У нас ведь задан высокий уровень - мы же в России живем, с нашей классикой. Поэтому все современные писатели в очень сложном положении. Вот был некоторый всплеск в литературе в 60-70-х - "деревенщики" Астафьев, Распутин, Белов. Но сейчас уже не бывает так, что какое-то произведение выходит и все понимают: это событие... Их линия как-то угасла. Одни умерли: Можаев, Астафьев. Другие, возможно, еще что-то сделают, но пока такого, чтобы книга вышла и все ахнули, не происходит.
Есть другая линия: она идет от шестидесятников и в конце концов приходит к постмодернизму. Сейчас видно, что это примитивно. Было время, когда на вопрос "Сколько будет дважды два?" отвечали: "А сколько учит партия?". И вот пришел, скажем, Евтушенко и начал громко кричать: дважды два - четыре! пятью пять - двадцать пять! Тогда это казалось новым и оригинальным. А сейчас видно, что постмодернистам нечего сказать. И поэтому они занимаются трюкачеством.
Вот поставил режиссер "Чайку" Чехова, да так, что у него на сцене настоящее озеро, и газеты описывают, сколько там воды налили и сколько денег на это потратили. А в театре Шекспира вообще декораций не было, вешали таблички: "Королевский замок" и так далее. Зрители сами додумают. Когда есть что сказать, не нужно ничего внешнего.
А читаешь, скажем, Виктора Ерофеева и видишь: он пустой. Посерьезнее Пелевин, он среди постмодернистов самый талантливый. Но что он говорит?
Всякий художник, хочет он этого или нет, предлагает свою систему ценностей, настраивает человека на свое видение мира. Пушкин открыл русскому человеку русскую природу. До него русский человек не понимал, что русская природа красива. Пойдите в любую картинную галерею: что рисуют пейзажисты? До середины XIX века даже русскую природу изображают как какую-то итальянскую.
Литература ведет читателя по некоему пути. Парадоксальный пример - тургеневские девушки. Толстой говорит: не было тургеневских девушек, Тургенев их придумал, и пошли они в жизни. Причем пошли по определенному пути. Вера Засулич и Софья Перовская - это тоже тургеневские девушки. Поэтому всегда нужно с опаской относиться к любому литературному явлению, нужно задавать писателю вопрос: а куда ты меня ведешь? Потому что красота может служить и дьяволу. Некоторые с этим никак не могут согласиться, но это так.
Мы блуждаем в жизни. Есть такой святоотеческий образ - море житейское. Или образ леса, как у Данте. Можно заблудиться, если пользоваться только своими эмоциональными, эстетическими предпочтениями. Чтобы сориентироваться, нужно то, что стоит над предпочтениями. То, что идет не от желаний человека, а от Бога. Эти ориентиры для православного человека даются православной верой.
Вот куда ведет Пелевин? Он говорит: мир - это анекдот, который Бог рассказал самому себе. Это путь гибельный, хочешь не хочешь.
Или Улицкая... Я в одной газете наткнулся на ее интервью, и она там сообщает, что "у нее претензии к апостолу Павлу", что, дескать, он сказал много всякой глупости. Извините, но я эту даму читать не буду.
Иногда говорят: нельзя искусство поверять катехизисом. Конечно, катехизис художественный уровень не определяет. Но сориентироваться, куда тебя ведут, катехизис помогает.

- А как вы относитесь к так называемой развлекательной литературе? Читаете ли вы сами фантастику или детективы? Может ли православный человек позволить себе легкое чтение? Или это противоречит серьезному отношению к жизни?

О. Алексий Уминский:
- Пошлого нельзя позволять себе, а легкое можно. Едим же мы иногда торт, хотя для поддержания сил достаточно гречневой каши с соленым огурцом. Некоторые осуждали отца Александра Шмемана за то, что он любил читать Агату Кристи. Почему? Замечательные детективы! Отец Александр от этого чтения не стал менее благоговейным, менее духовным.

Чтение авантюрной литературы: детективов, рассказов о приключениях и путешествиях - может быть внутренней потребностью. Но лишь до какого-то возраста

Юрий Архипов:
- Я совершенно не могу читать какие-либо детективы. Теперь это скучно, но я прекрасно помню, как в детстве читал Конан Дойля или Дюма с фонариком под одеялом и меня отлавливала мачеха по ночам. То есть была какая-то ступень в моем становлении, когда это было внутренней потребностью.
У Томаса Бернгарда, недавно умершего классика австрийской литературы, есть роман "Корректура". Это роман о композиторе, который в юности с жадным любопытством пытается освоить все наследие музыкальной культуры Европы, а с годами "отсеивает" одного за другим композиторов. Последняя строчка романа буквально звучит так: "Моцарт. Неужели нужно еще что-нибудь?"
Я давно заметил, что что-то подобное происходит и со мной. Например, пирамида русской поэзии для меня выстраивается так. Пушкин. Под ним Лермонтов, Тютчев. Под ними Блок, Есенин, Хлебников. Потом известная четверка - Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Пастернак. Дальше - Боратынский, Анненский, Маяковский, Заболоцкий, Клюев и т.д. Сейчас я замечаю, что по-настоящему, без чего я жить никак не могу, это Пушкин. А остальное беру полистать, чтобы что-то вспомнить, с чем-то сопоставить. Это нужно для моей работы. Но неотступной внутренней потребности кого-то из них перечитывать уже нет.
И в этом разбеге, я надеюсь, есть выход к следующей ступени. Все больше и больше читаю духовную литературу. Отцов Церкви, современное богословие (в широком смысле - XX века). Раньше мы были стеснены в своих возможностях, скупали у букинистов Флоренского, Бердяева и так далее, но такие явления, как Ильин, Флоровский, младший Лосский, от нас были отсечены. Архимандрит Кирилл (Зайцев) - вообще был неведомой фигурой.
Моцарт уже в семь лет сочинял, он сразу перепрыгнул несколько ступенек в своем развитии. А в духовном становлении очень рано далеко шагнули многие наши святые. Но все равно я не могу представить детство Серафима Саровского без сказок.

Олеся Николаева:
- Я твердо убеждена в том, что и "серьезная" литература не должна быть занудной. Но тогда она - занятие весьма увлекательное: от хорошего произведения невозможно оторваться, и только духовная и художественная насыщенность текста (как это может быть в случае с Библией или с творениями святых отцов) может положить предел слишком продолжительному многочасовому чтению.
Теперь что касается "серьезного" отношения к жизни. Подлинный юмор на самом деле всегда очень серьезен. Порой он балансирует над страшной бездной, являя разницу между человеческой претензией и подлинностью, личиной и лицом: гордый, льстивый, тщеславный, чванливый, жадный человек еще и смешон. "Ты говоришь: "я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды", а не знаешь, как ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг" (Откр. 3. 17). Порой тот смех, который вызывают у нас потуги на значительность и несокрушимость, бывает более отрезвляющим и целебным, чем грозное обличение и морализирующее назидание.

"Скажите что-нибудь по-русски"

- Какие современные произведения вы считаете если не великой, то хотя бы настоящей литературой?

Олеся Николаева:
- Спросите так: что из современной художественной литературы я хотела бы преподнести на радость своим друзьям? Это очень точный способ определения ценности книги. Так вот, я бы хотела им подарить новый десятитомник Фазиля Искандера и даже, выкладывая эти книги на стол, не удержалась бы, раскрыла и прочитала что-нибудь вслух. Я бы подарила только что опубликованные романы Александра Терехова и Михаила Бутова. Подарила бы чудесную книгу монахини N "Дерзай, дщерь" (впрочем, я и без всякого сослагательного наклонения ее дарила милым мне людям). Я бы подарила книги стихов Олега Чухонцева, Юрия Кублановского, Светланы Кековой... Разумеется, я бы дарила их не кому попало, а тем, кто понимает литературу, имеет к ней вкус и сможет все это по достоинству оценить. У меня же было бы такое ощущение, что я передаю в их владение что-то очень ценное.
В сегодняшней литературе, на мой взгляд, главным стал жанр non-fiction - жанр непридуманных историй, где автор почти и неотличим от героя. Потрясла книга воспоминаний об Ахматовой и Мандельштаме, написанная несколько лет назад Эммой Герштейн.

Юрий Архипов:
- С большим наслаждением я прочитал многими отмеченный роман Чудакова "Ложится мгла на старые ступени". Это некое чудо. Такой тяжеловесный литературовед, у которого я никогда не мог осилить больше двух-трех страниц, вдруг являет нам прозу проникновенную, обаятельную, меткую.
Удивительны воспоминания Татьяны Глушковой о послевоенном времени. И воспоминания эмигрантки Аллы Кторовой с ее трепетным отношением к бабушкам православным. Я ведь тоже воц