Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Час неоконсерватизма

Френсис  Фукуяма, The National Interest (США)

09.08.2004


The National Interest, N76, лето 2004 года
("The Neoconservative Moment" by Francis Fukuyama)
Перевод Александра Вдовенко. …


Фрэнсис Фукуяма занимает кафедру Бернарда Шварца (Bernard L. Schwartz) международной политической экономии при Высшей школе международных исследований Университета Джонса Гопкинса; он недавно написал книгу Государственное строительств: Управление и мировой порядок в 21-м веке (Governance and World Order in the 21st Century) (Cornell University Press, 2004)

Одним из наиболее эксклюзивных клубов в Вашингтоне 1990-х годов был ежегодный (торжественный) ужин редколлегии журнала The National Interest. Находясь под председательством редактора-основателя Оуэна Хэрриеса (Owen Harries) и часто начинаясь со вступительного слова Генри Киссинджера (Henry Kissinger), (это) собрание включало в себя Джин Киркпатрик (Jeanne Kirkpatrick), Ирвинга Би (Irving Bea) и Билла Кристола (Bill Kristol), Сэмюэла Хантингтона (Samuel Huntington), Пола Вольфовича (Paul Wоlfowitz), Нормана Подгорца (Norman Podgoretz), Даниэля Пайпса (Daniel Pipes), Чарльза Крютхаммера (Charles Krauthammer), Марти Фельдштейна (Marty Feldstein), Элиота Когена (Eliot Cohen), Питера Родмана (Piter Rodman) и целого ряда других консервативных мыслителей, писателей и деятелей, включая почти
что всех тех, кого теперь характеризуют в качестве "неоконсерваторов".

Для меня, наиболее восхитительным в отношении этих ужинов была их непредсказуемость. Взгляды людей по большей части сцементировались во время Холодной войны; при том, что эта группа раскололась на два лагеря сторонников и противников разрядки, практически каждый (включая и меня самого) застолбили свои территории уже давно. Падение Берлинской стены привело к большим переменам, и больше не существовало чЈтких связующих нитей между нашими взглядами до 1989 года и после. Грубо говоря, главный разлом обозначился между теми, кто были в большей степени реалистами и теми, кто были в большей степени идеалистами или вильсонианцами. Но каждый пытался разрешить один и тот же фундаментальный вопрос - на гребне волны исчезновения доминирующей стратегической угрозы со стороны бывшего СССР, как теперь определить внешнюю политику страны, внезапно ставшей глобальным гегемоном? Как узко или широко можно трактовать эпонимное название этого журнала "национальный интерес"?

Так случилось, что на одном из этих ужинов Чарльз Крютхаммер впервые высказал идею американской однополярности. Зимой 1990-91 года, он в журнале Foreign Affairs написал о "часе однополярности"; в зимнем номере журнала The National Interest за 2002/03 год, он расширил границы своего тезиса, заявляя, что "час однополярности стал эрой однополярности." А в феврале 2004 года, на ежегодном (торжественном) ужине Американского Института Предпринимательства (American Enterprise Institute), он сделал выступление, в котором он, (на основании) последствий Войны в Ираке, развил свои идеи (ещЈ) дальше.1 Он дал определение четырЈм подходам к внешней политике: изоляционизму, либеральному интернационализму, реализму и своей собственной позиции, которую он определил, как "демократический глобализм," своеобразный вид мускулистого вильсонианства (за вычетом международных институтов), стремящегося к использованию военного превосходства США для поддержания одновременно и интересов безопасности США, и демократии.

Крютхаммер - это одарЈнный мыслитель и его идеи стоит воспринимать серъЈзно и по достоинству. Но, может быть более важно то, что его стратегическое мышление стало эмблематичным по отношению к подходам, оказывающим сильное влияние внутри внешнеполитической команды администрации Буша и за еЈ пределами. Именно по этой причине труды Крютхаммера, в особенности его выступление в AEI, нуждаются во внимательном анализе. Именно в этом духе наших более ранних дебатов, я предлагаю вашему вниманию эту критическую статью.

Выступление

2004 года странным образом оторвано от действительности. Читая Крютхаммера, можно оказаться под впечатлением того, что Война в Ираке -архитипичное применение американской однополярности- была безоговорочным успехом, с полным подтверждением предположений и ожидаемых результатов, на которых эта война была основана. Нет даже легчайшего кивка в сторону новых эмпиричных фактов, увидевших свет за последний год или около того: отсутствие успеха в нахождении оружия массового поражения в Ираке, вирулентный и постоянно растущий анти-американизм по всему Ближнему Востоку, растущая партизанская война в Ираке, факт того, что никакого сильного демократического руководства там не появилось, огромнейшая финансовая и растущая человеческая цена войны, отсутствие успеха в использовании рычага войны для достижения прогресса на израильско-палестинском фронте и факт того, что дружественные Америке демократические союзники по большей части не выстроились и не узаконили действия Америки задним числом.

Игнорирование этих фактов является опасным именно для позиции неоконсерваторов, которую Крютхаммер собирался определить и оправдать. В то время, как Война в Ираке превращается из триумфального освобождения в партизанскую мясорубку, другие голоса - традиционные реалисты, такие как Брэнт Скаукрофт (Brent Scowcroft), националисты-изоляционисты, такие как Пэтрик Бюкэнан (Patrick Buchanan), или либеральные интернационалисты, такие как Джон Кэрри (John Kerry) - выступят на авансцену в качестве авторитетов, и они будут иметь намного больше влияния на формирование американской внешней политики после Войны в Ираке. Плохо исполненная стратегия строительства нации в Ираке отравит колодец для будущих подобных упражнений, подрывая политическую поддержку дома щедрому и дальновидному интернационализму, точно так же, как это сделал Вьетнам.

Так могло бы и не быть. Можно начать с предпосылок, идентичных крютхаммеровским, полностью согласиться с его критикой трЈх остальных подходов и всЈ-таки представить внешнюю политику в свете совершенно отличном от того, в котором представил еЈ он. Я думаю, что его стратегия одновременно определяет наши интересы в таком узком разрезе чтобы сделать позиции неоконсерватизма неотличимыми от реализма и, в то же время, оказывается совершенно нереалистичной в своей переоценке силы США и наших возможностей по контролю над событиями во всЈм мире. Наверное уже слишком поздно использовать этикетку "неоконсервативный" для чего-бы то ни было, кроме политический действий, предпринятых администрацией Буша, но всЈ-таки ещЈ стоит попытаться переформулировать четвЈртую альтернативу, комбинирующую в себе идеализм и реализм таким образом, чтобы дать возможность еЈ существования на дальнюю перспективу.

Чрезмерный реализм

Крютхаммер прав, наряд с другими комментаторами, в том, что так называемый "киссинджеровский" реализм не является адекватной основой для внешней политики Америки. Некоторая степень мессианского универсализма в отношении американских ценностей и институтов всегда была неизбежным компонентом американской национальной самоидентификации: американцы никогда не испытывали удобства в отношении таких моральных компромиссов, какие предполагаются строго очерченными позициями реалистов. Вопрос, ставший постоянным предметом (дискуссий) на тех редакционных ужинах, состоял в поиске необходимых ограничений для идеалистсого плана. Крютхаммер отвечает на этот ключевой вопрос следующим образом:

Где вмешиваться? Куда привнести демократию? Где строить нацию? Я предлагаю единственный критерий: там где это имеет значение. Называйте это демократическим реализмом. И вот что является его аксиомой: мы будем поддерживать демократию везде, но мы задействуем кровь и казну только в (тех) местах, где существует стратегическая необходимость, что означает в местах, центрально расположенных (по отношению) к большой войне против экзистенцального врага, врага представляющего собой глобальную смертельную угрозу свободе (итализировано в оригинале).

В то время, как эта аксиома представляется ясной и прямолинейной, она маскирует ряд неопределЈнностей, что делает еЈ менее чем полезной в качестве руководства для интервенций США. Первая (неопределЈнность) связана с фразой "стратегическая необходимость", которую конечно можно определить более или менее широко. Кажется, что Крютхаммер занимает вначале позицию реалиста, избирая узкое определение, когда он ссылается на "экзистенциального врага" или врага, представляющего собой "смертельную" угрозу. Если эти слова имеют какой-нибудь реальный смысл, то они должны включать только угрозы, представляющие опасность нашему существованию как нации или как демократического режима. Такие угрозы были в прошлом: Советский Союз мог аннигилировать нас физически и возможно подавил бы демократию в Северной Америке. Но сомнительно, что какая-нибудь экзистенциальная угроза существует сейчас. Ирак до вторжения США определЈнно не был такой угрозой: он представлял собой экзистенциальную угрозу Кувейту, Ирану и Израилю, но он не имел средств, чтобы угрожать целостности нашего режима.2 Аль-Кейда и другие радикальные исламистские группировки стремятся быть экзистенциальными угрозами американской цивилизации, но на данный момент не имеют ничего и близко похожего на возможности, позволяющие осуществить их видение: они являются крайне опасными тоталитаристами, но представляют собой угрозу преимущественно режимам Ближнего Востока.

Это не значит, что Ирак и Аль-Кейда не представляли собой серьезных угроз американским интересам: первый был очень серьезной региональной угрозой, а вторая добилась успеха в уничтожении тысяч американцев на американской земле. Использование ОМП террористической группой против СоединЈнных Штатов имело бы ужасные последствия не только для непосредственных жертв, но также и для американских свобод, что могло бы быть расценено как подрыв нашего режима. Но это всЈ-таки меньшая степень угрозы по сравнению с предыдущими угрозами со стороны государств. Глобальные нацистские и коммунистические угрозы были экзистенциальными и потому, что их флаги были подняты большими державами, и потому, что, в идеологическом плане, было много людей в СоединЈнных Штатах и везде в западном мире, не устоявшими перед искушением их идей. Исламистская угроза не имеет такой привлекательности, за исключением, может быть, в таких странах как Франция, позволивших большую иммиграцию из мусульманских стран.

Я подозреваю, что намерение использовать термин "стратегическая необходимость" на самом деле является более широким, чем это явствует из контекста его собственных слов об экзистенциональных угрозах. В конце своей аксиомы он перескакивает на нужду бороться с "врагом, представляющим собой глобальную смертельную угрозу свободе", а в другом месте говорит о СоединЈнных Штатах, как о "смотрителе международной системы", что предполагает вольное понимание собственного интереса. Означает ли "глобальная" в этой фразе угрозу, проходящую через определЈнные регионы, как (например) радикальный исламизм или коммунизм? Если влияние врага должно быть глобальным, то Северная Корея была бы исключена из определения "стратегической" угрозы. Или "глобальный" вместо этого означает любую смертельную угрозу свободе в любой точке мире? Означает ли это, что если "враг" представляет собой смертельную угрозу другой свободной стране помимо нас, то он будет квалифицироваться как наш "враг"? Является ли Хамаз, исламистская группировка, определЈнно представляющая собой экзистенциальную угрозу Израилю, также и нашим врагом? А Сирия? И если они являются нашими врагами, то почему мы должны отдать им предпочтение в нашей борьбе по сравнению с угрозами свободным странам, находящимся ближе к нам, как (например) FARC (Революционная армия Колумбии) или ELN (Армия освобождения Колумбии), которые угрожают демократии в Колумбии, или Хюго Чавес (Hugo Chaves) в Венесуэле? Что делает нечто "центральным" в этой глобальной войне? Был ли Ирак центральным в войне против радикального ислама?

Очевидно, что аксиома Крютхаммера даЈт мало практической пользы для ответа на эти вопросы. Он может ответить, что применение общего принципа требует взвешенного подхода. Он, далее, может ответить, что его позиция сильно отличается от позиции других реалистов, потому что он использует демократию в качестве инструмента для продвижения стратегических интересов США - посредством перестройки политической ситуации в Ираке и превращения кровожадной диктатуры в демократию западного стиля, откроются новые возможности для всего региона, что обещает искоренение некоторых причин терроризма. Это, конечно, амбициозный и в высокой степени идеалистичный план, но именно в отношении взвешенного подхода, лежащего в основе теперешнего проекта по трансформации Ближнего Востока этот аргумент является фатально ошибочным.

Чрезмерный идеализм

Из всех различных взглядов, которые теперь стали связывать с неоконсерваторами, наиболее странной для меня стала уверенность в том, что СоединЈнные Штаты могли бы превратить Ирак в демократию западного стиля и потом двинуться по пути демократизации всего большого Ближнего Востока. Эта (идея) поразила меня своей странностью именно потому, что эти самые неоконсерваторы провели большую часть предыдущего поколения, предупреждая (например в журнале The Public Interest - бывшем однотипном с The National Interest проекте) об опасностях амбициозной социальной инженерии, и как те, кто планирует социальные проекты, никогда не смогли бы контролировать поведение (людей) или справиться с непредсказуемыми последствиями. Если СоединЈнные Штаты не могут избавиться от бедности или улучшить показатели школьных тестов в Вашингтоне (Федеральном округе Колумбия), как они видят привнесение демократии в ту часть света, которая упрямо противилась этому и которая совершенно вирулентна в своЈм анти-американизме?

Крютхаммер поднимет эту тему в своЈм выступлении. Отмечая как ошибались те, кто после Второй Мировой войны утверждали, что Япония не может демократизироваться, он задаЈт вопрос: "Где написано, что Арабы не способны к демократии?" Он повторяет аргумент, как нельзя более прямо заявленный видным учЈным по Ближнему Востоку Бернардом Люисом (Bernard Lewis), который по нескольким поводам предположил, что пессимизм в отношении перспектив демократического Ирака выказывает отсутствие уважения к Арабам.

Конечно, нигде не написано, что Арабы не способны к демократии, и, конечно же, это глупо циничным европейцам делать с большой уверенностью заявления о том, что демократия на Ближнем Востоке невозможна. В самом деле, мы оказывались в дураках и прежде, не только в (случае с) Японией, но и с Восточной Европой перед самым падением коммунизма.

Но возможность это ещЈ не наиболее вероятный исход, а хорошая политика не делается в виде ставок игры в кости. Культура - это не судьба, но культура играет важную роль в материализации определЈнных институтов - это то, что обычно приписывается консервативному взгляду на вещи. Хотя я, больше чем кто-либо другой, связан с идеей о том, что стрелка истории указывает в направлении демократии, я никогда не верил, что демократии могут быть созданы где бы то ни было и везде просто исходя из политической воли. Перед Войной в Ираке, существовало много причин для понимания того, что построение демократического Ирака было в большой степени сложной и почти что невыполнимой задачей. Некоторые причины связаны с характером самого иракского общества: факт его быстрой декомпрессии из состояния тоталитаризма, его этнические различия, роль политизированной религии, склонность в обществе к жестокостям, его племенная структура и доминирование родовых и патерналистских сетей и его подверженность воздействию из других, в высшей степени анти-американских частей Ближнего Востока.

Но другие причины связаны с СоединЈнными Штатами. Америка, между завоеванием ею Филиппин в 1899 году и теперешней оккупацией Афганистана и Ирака, была вовлечена в около 18 проектов строительства наций, и общий зачЈт является не очень хорошим. Случаи несомненного успеха -Германия, Япония и Южная Корея - это те случаи, в которых силы США пришли и потом остались на неопределЈнное время. В первых двух случаях, мы вообще не занимались строительством наций, а только ре-легализовали общества с уже существующими очень сильными государствами. Во всех остальных случаях, США либо ничего не оставили после себя в смысле жизнеспособных институтов, либо ухудшили ситуацию путЈм создания, как в случае с Никарагуа, современной армии и полиции, но никакого долговременного главенства закона.

Здесь мы подходим к гораздо более фундаментальной мысли в отношении однополярности. Крютхаммер всегда делал ударение на огромной разнице в мощи между СоединЈнными Штатами и остальным миром, большей чем даже во время доминирования Рима в зените своей империи. Но это доминирование чЈтко прослеживается только в двух плоскостях мощи страны: в сфере культуры и в возможности ведения и победы в интенсивных обычных войнах.

У американцев нет ни особенного вкуса, ни умения в строительстве наций; мы больше хотим стратегий выхода, чем империй - эту мысль Крютхаммер высказал в начале своей лекции. Тогда откуда же, по его мнению, придЈт основа поддержки на домашнем фронте в отношении этих неимоверно амбициозных усилий по политической трансформации одного из наиболее беспокойных и враждебных регионов? И если (наша) нация в реальной жизни представляет собой коммерческую республику, не испытывающую удобства в качестве империи, почему ему так хочется расширить еЈ пределы? В воздухе витает, подобно незваному гостю на пирушке, реальность того, что случилось в Ираке после вторжения США: мы по обыкновению были верны себе в отношении неумения и дезорганизации в процессе планирования и проведения реконструкции, это то, что было предсказуемо наперЈд и не должно удивлять никого, кто знаком с историей Америки.

Союзники, институты и легитимность

Последняя слабая сторона в аргументе Крютхаммера лежит в его подходе к легитимности и в том, как СоединЈнные Штаты относятся к остальному миру. Неспособность Америки оценить свой собственный дефицит легитимности наносит ущерб и реалистской части нашего плана (путЈм уменьшения нашей действительной мощи), и идеалистсое его части (путЈм подрыва нfшей привлекательности, как олицетворения определЈнных идей и ценностей).

Крютхаммер избегает обращаться к этому вопросу путЈм прибегания к чему-то, напоминающему пародию на критику американской политики со стороны других государств, чему-то такому, что можно легко сбросить со счетов, так как это идЈт со стороны "мясников площади Тяняньмень или циников из Quai d Orsay (адрес Министерства иностранных дел Франции в Париже, прим. пер.)" Он находит способ отнести к единой категории либеральных интернационалистов и Демократическую партию (США), и большинство наших европейских союзников.
Он заявляет, что их оппозиция по отношению к Войне в Ираке была основана на самопровозглашЈнной формальной приверженности многостороннему подходу и международному праву. Для либеральных интернационалистов, война легитимна только тогда, когда она санкционирована Организацией ОбъединЈнных Наций. Но эта возвышенность, он заявляет, маскирует гораздо более примитивные мотивы: европейцы - это лилипуты, которые хотят привязать американского Гулливера к земле и ограничить свободу действий Америки. Таким образом, они одновременно и наивны, и лицемерны.

То, что Крютхаммер здесь описывает как позицию демократов и европейцев, легко узнаваемо и действительно характеризует взгляды многих противников Войны в Ираке. Но если бы он внимательно слушал то, о чЈм многие европейцы говорили на самом деле (в чЈм американцы плохо преуспевают в эти дни), он бы открыл (для себя), что большая часть их отрицания по отношению к войне была не формальной, связанной с процедурными вопросами и ООН, а скорее была проявлением разумности, связанной с вопросом о том, мудрым ли вообще является решение атаковать Ирак. Европейцы склонялись к тому, чтобы не позволить себя убедить в том, что Ирак был, как заявляла администрация Буша, опасным. Они считали, что баасистский Ирак не имеет ничего общего с Аль-Кейдой и что атака на Ирак отвлечЈт внимание от войны с терроризмом. Более того, многие европейцы не особенно доверяли СоединЈнным Штатам в отношении хорошего ведения послевоенной ситуации, чем более амбициозным был план демократизации Ближнего Востока, тем меньше доверяли. Они думали, что существующий палестино-израильский конфликт был более опасным источником нестабильности и терроризма, чем Ирак и что администрация Буша, выявляя себя в такой сильной мере на стороне политики Ариэля Шарона, подрывает свой авторитет.

Все эти пункты, конечно, были и остаются предметом дебатов. В отношении угрозы со стороны Ирака, все - европейцы и американцы - очевидно обманывали себя, думая, что он обладал значительными арсеналами химического и биологического оружия. Но, в этом вопросе окончательное мнение европейцев оказалось ближе к истине, чем намного более встревоженная позиция администрации (Буша). Вопрос довоенных связей между Ираком и Аль-Кейдой после войны стал чрезвычайно политизированным в Америке. Моя интерпретация доказательств состоит в том, что эти связи существовали (и в самом деле, это было бы сюрпризом, если бы они не существовали), но их значение было ограничено. В период после 11 Сентября, мы узнали, что Аль-Кейда не нуждалась в поддержке такого государства, как Ирак, чтобы нанести огромный урон СоединЈнным Штатам и что атака на Ирак не была наикратчайшим путЈм, чтобы (нанести удар) по Аль-Кейде. В вопросе возможности осуществления контроля в послевоенном Ираке, более скептичная позиция европейцев была почти что наверняка правильной; администрация Буша пошла в Ирак с неизмеримыми иллюзиями о том, какой лЈгкой будет послевоенная ситуация. В вопросе Палестины, европейцы скорее всего неправы или, по крайней мере, неправы в своЈм мнении, что мы можем приблизиться к прочному урегулированию конфликта, если только СоединЈнные Штаты решат использовать своЈ влияние на Израиль.

Сущность представленной здесь позиции состоит не в том кто прав, а в том, что взвешенный подход не является в такой мере чЈрно-белым, как думают Крютхаммер и другие неоконсерваторы. Он говорит так, как будто бы оценка ситуации администрацией Буша оправдала себя во всЈм и что любые сомнения в этом отношении могут быть только результатом примитивных и нечестных мотивов. Если-бы это было так! Факт того, что наша оценка ситуации имела недостатки, создало для нас огромную проблему легитимности, такую, которая будет вредить нашим интересам ещЈ долгое время.

Проблема (ошибочной) оценки лежит у основания преподносимого Крютхаммером неправильного представления об однополярном мире. По его словам, СоединЈнные Штаты из-за факта огромного военного превосходства "были назначены смотрителем международной системы." Если бы мы в самом деле были назначены мировым смотрителем, у нас не было бы проблем с легитимностью, но, к сожалению, мы назначили себя сами. На самом деле мы сказали остальному миру: "давайте, верьте нам, мы позаботимся о ваших интересах. Вы можете это делать без опасений, потому что мы не просто какая-нибудь затрапезная гипердержава. Мы же, в конце-концов, СоединЈнные Штаты." В то время, как мы бы не доверили подобную полноту власти России, Китаю, Индии, Франции и даже Британии, мы верим в то, что остальной мир должен доверять нам. Это (только) потому, что СоединЈнные Штаты отличаются от других стран, (в том, что являются) демократией, отстаивающей общечеловеческие ценности и поэтому не подверженные таким же своекорыстным расчЈтам, как другие воображаемые гегемоны.

Что-то на само деле есть в этом аргументе. Но, также, не так трудно увидеть почему (этот аргумент) не может сработать сколько-нибудь за пределами СоединЈнных Штатов, и не только в среде тех, кто эндемично враждебен к СоединЈнным Штатам. Крютхаммер-реалист, в конце-концов, выступает за узкое определение национального интереса, а это не предполагает, что мы будем очень надЈжным партнЈром по отношению к нашим друзьям в трудную минуту, если только наши насущные интересы не будут вовлечены. И даже если бы мы были готовы нести на себе тяготы других народов, то как же (обеспечить) правильность наших оценок.

Легитимность - это ненадЈжная концепция. Она имеет отношение к сущностным принципам справедливости, но это не одно и то же, что и справедливость. Это значит, что люди верят, что (определЈнный) ряд институтов является легитимным, так как они думают, что они справедливы, но легитимность всегда имеет отношение к людям, дарующим (эту) легитимность.

Легитимность важна для нас не потому, что мы хотим думать о самих себе хорошо, а потому, что она полезна. Другие люди последуют за Америкой, если они верят в то, что это легитимно; если они в это не верят, то они будут сопротивляться, жаловаться, мешать или активно противодействовать нашим действиям. В этом отношении, имеет значение не то, что мы считаем легитимным, а скорее то, что другие считают легитимным. Если правительство Индии говорит, что не будет принимать участия в миротворческих операциях в Ираке, если не получит мандата Совета безопасности ООН, то совершенно не имеет значения наше мнение о том, что Совет безопасности не является легитимным институтом: индийцы нам просто не помогут.

Крютхаммер и другие просто сбросили со счетов важность легитимности, полностью ассоциируют еЈ с Организацией ОбъединЈнных Наций, а после этого открывают огонь по очень лЈгкой мишени. Конечно, ООН в отношении легитимности имеет глубокие проблемы. Поскольку членство не основывается на сущностном принципе легитимности, а скорее на формальном суверенитете, (ООН) с самого начала заполнилось целым спектром диктаторских и нарушающих права человека режимов. Наши европейские союзники сами не верят в необходимость легитимизации посредством Совета безопасности. Когда они обнаружили, что из-за вето России, они не могут получить поддержку интервенции в Косово, они были совершенно готовы обойти ООН и переключиться вместо этого на НАТО.

Но проблема нашей легитимности в Ираке обнаружила себя гораздо глубже. Даже если бы мы переключились на НАТО -союзу демократий, приверженных одному и тому же основополагающему перечню ценностей - мы не смогли бы обеспечить большинство в поддержку нашей позиции, не говоря уже о консенсусе, необходимом для коллективных действий в этой организации. Администрация Буша любит похвастаться о размере "коалиции пожелавших", которую СоединЈнные Штаты в конце-концов смогли собрать вместе. Можно в какой-то мере довольствоваться этим только если абстрагироваться от качества полученной нами помощи. Кроме Британии и Австралии, никто не пожелал ступить на землю во время активной фазы боевых действий, а теперь, когда постконфликтное миротворчество опять больше напоминает боевые действия, Испания, Гондурас и другие страны уходят. Те страны, которые поддержали СоединЈнные Штаты, сделали это исходя из расчЈтов элит в отношении национальных интересов - в почти что всех случаях, противодействуя желаниям значительного большинства своих собственных народов. Это является правдой и в отношении Тони Блэра, нашего наиболее стойкого союзника, и в отношении Польши, наиболее проамериканской страны в Восточной Европе. Хотя поведение (канцлера) Германии Герхарда ШрЈдера, активно противодействующего войне, глубоко (нас) разочаровало, я бы всЈ-таки гораздо больше предпочЈл иметь на нашей стороне Германию, чем бесполезную и коррумпированную Украину.

Другими словами, (стало) ясно, что очень большая часть мира, включая много народов, обычно склонных быть нашими друзьями, не верили в легитимность нашего поведения в отношении Ирака. Это не потому, что Совет безопасности не одобрил войну, но потому, что много наших друзей не доверяли нам, а это значит администрации Буша, в отношении мудрого использования нашей превосходящей мощи в интересах мира в целом. Это должно иметь для нас значение, не только из-за реалистских государственных мотивов (нашей способности привлечь союзников чтобы разделить (с нами) ношу), но также из-за идеалистсих мотивов (нашей способности вести и воодушевлять исходя из нашей привлекательности).

Я не верю, что администрация Буша на самом деле смотрела свысока на необходимость легитимности. Они скорее верили и надеялись заслужить легитимность со стороны международного сообщества скорее ex post, чем ex ante.
Среди чиновников администрации существовала распространЈнная вера в то, что когда станет очевидным силовое решение СоединЈнными Штатами вопроса разоружения Ирака, другие союзники по НАТО, включая Францию, в конце-концов присоединятся. Все были поражены той решительностью, с которой Франция и Германия выступали против войны, и отсутствию успеха со стороны США поставить в свой ряд во время голосования в Совете безопасности такие сговорчивые страны, как Чили и Мексику.

Надежда на то, что мы заполучим ex post легитимность не была расчЈтом, лишЈнным здравомыслия. Она могла бы в самом деле материализоваться, если бы СоединЈнные Штаты после вторжения нашли в Ираке масштабную и активную программу по ОМП или если бы переход к демократическому режиму был бы таким быстрым и недорогим, как этого ожидала администрация Буша. Много людей заявляли, что односторонний подход Америки по отношению к Ираку нарушает давнюю традицию трансатлантической кооперации, но они забыли историю. Во время Холодной войны, СоединЈнные Штаты многократно подталкивали европейских союзников к действиям, к которым те не выказывали желания, и часто (это делалось) путЈм обозначения позиции первым числом и получением одобрения после. В конце-концов, американская оценка в этих вопросах была лучше, чем европейская, и легитимность на самом деле была дарована ретроспективно. Когда это случалось, СоединЈнным Штатам односторонний подход в вину не вменялся, и в их сторону (скорее) выказывалась похвала за лидерство.

В таком случае, можно интерпретировать Войну в Ираке, как одномоментную ошибку или неудачный просчЈт в ряду длинной вереницы успехов. Конечно же, было бы совершенно неправильным сделать вывод о том, что урок войны заключается в том, что СоединЈнные Штаты никогда не должны высовываться и вести весь западный мир на действия, которым наши союзники противятся или выказывают нежелание. Точно также, нельзя делать заключение, что упреждение или односторонний подход никогда не понадобятся.

С другой стороны, то, что нам сейчас не удалось завоевать легитимность в такой большой мере, является не просто невезением. Теперь мир иной, чем он был во время Холодной войны, и это повлияет на нашу способность обеспечивать в будущем (наше) лидерство и брать на себя ответственность говорить от имени всего остального мира. Для этого есть три причины.

Первое различие, естественно, распад Советского Союза и отсутствие превалирующей угрозы со стороны сверхдержавы. Во время Холодной войны, во всЈм мире существовал широко распространЈнный анти-американизм и популярное противодействие политике США. Но наше влияние обеспечивалось посредством правоцентристских партий во всей Европе, которые были благодарны за историческую роль Америки в освобождении Европы и которые боялись советского влияния. Глобальная угроза терроризма может в один день будет интерпретироваться подобным же образом, но это время ещЈ не пришло.

Второе различие связано с фактом нашего доминирования в военной области. Во время Холодной войны, когда наша мощь была более или менее уравновешена мощью Советов, мы уделяли большое внимание достоверности и скользким зонам. Мы боялись, что отступление, как реакция на вызов, может быть воспринято, как проявление слабости и использовано с преимуществом для другой стороны. Сегодня, СоединЈнные Штаты в военной сфере просто (бесспорно) доминируют. Достоверность в отношении нашей готовности и способности применять силу остаЈтся важной, но для нас просто нет необходимости доказывать на каждом шагу нашу крепость.

И последнее различие связано с фактом того, что теперь полем боя является не Европа, а Ближний Восток. Глубокие различия во мнениях относительно того, как действовать по отношению к Советскому Союзу всегда существовали между СоединЈнными Штатами и их союзниками, но это ничто по сравнению с различиями между Соединенными Штатами и буквально каждой (страной) во всЈм мире относительно арабского мира. Итак, именно к этой проблеме мы и должны обратиться.



Разрешая проблему Ближнего Востока

Крютхаммер думал долго и упорно об израильско-палестинском конфликте, и его взгляды на то, как необходимо действовать Израилю по отношению к палестинцам придают окраску тому, как СоединЈнные Штаты должны действовать по отношению к арабам в более широком контексте. Крютхаммер не сильно поддерживал (идею) вовлечения арабского мира посредством политических стратегий. В прошлом, он высказал особый взгляд на психологию Арабов, а именно на то, что в качестве источника легитимности они уважают силу превыше всего. Как он однажды сказал во время интервью на радио, что если вы хотите завоевать их сердца и умы, то вам нужно ухватить их нижнюю часть анатомии и сильно еЈ сжать.

Ближе к концу своего выступления в AEI, Крютхаммер говорит о СоединЈнных Штатах, как о (государстве), находящемся в гуще горькой и безжалостной войны с непримиримым врагом, стремящимся разрушить Западную цивилизацию. Подобный язык приемлем в качестве описания стратегической ситуации Израиля с того времени, как разразилась вторая интифада. Вопрос состоит в том, точно ли подобная (оценка) определяет положение также и США. Что, мы также как и Израиль включились в безжалостную борьбу с большой частью арабского и мусульманского мира, и для нас открыты только несколько путей взаимодействия с ними, помимо железного кулака? И вообще, имеет ли смысл применять стратегическую доктрину, разработанную маленькой, открытой для удара, окружЈнной непримиримыми врагами страной, для ситуации, (в которой находится) единственная в мире супердержава, страна, которая тратит столько же на оборону, сколько следующие (за ней) 16 стран в ряду наиболее могущественных государств вместе взятых?

Мне кажется, чту существует настоящая проблема в наложении одной ситуации на другую. В то время, как наиболее близкорасположенные арабские соперники Израиля в самом деле являются (его) непримиримыми врагами, СоединЈнные Штаты находятся в гораздо более сложной ситуации. В лице Аль-Кейды и других радикальных исламистских группировок, мы на самом деле противостоим врагу, который скорее ненавидит нас за то, какие мы есть, чем за то, что мы делаем. Из-за перечисленных выше причин, я не думаю, что они представляют для нас экзистенциальную угрозу, но они наверняка хотели бы ею быть, и (для нас) трудно найти способ справляться с ними, кроме как их убийства, захвата и прочих способов нейтрализации военными средствами.

Но радикальные элементы плавают в гораздо большем море мусульман - их 1.2 миллиарда, более или менее - ещЈ не являющихся непримиримыми врагами СоединЈнных Штатов. Если кто в этом сомневается, то тому достаточно взглянуть на первые два доклада "Развитие арабского мира" из Программы развития при Организации ОбъединЈнных Наций, которые содержали результаты опроса, в котором задавался вопрос о желании опрашиваемых эмигрировать с СоединЈнные Штаты, если бы им представилась (такая) возможность. Практически в каждой арабской стране, большинство опрашиваемых ответили "да". С другой стороны, недавние Опросы Пью (Pew surveys) глобального общественного мнения показали, что положительное отношение к СоединЈнным Штатам в Иордании, Египте, Турции, Пакистане и других предположительно дружественных мусульманских странах упали до бедственно низких уровней. Что эти данные в целом предполагают, так это то, что в отношении широко представленного общественного мнения в мусульманских странах, нас не любят и ненавидят скорее не за то, какие мы есть, но за то, что мы делаем. Что им не нравится, так это известный список жалоб относительно нашей внешней политики, к которому мы, каким-то образом, не проявляем серьезного внимания: отсутствие заботы с нашей стороны к судьбе палестинцев, наша лицемерная поддержка диктаторов в мусульманских странах, а теперь - наша оккупация Ирака.

Другими словами, Война с террором является классической войной с повстанцами, за исключением того, что она разыгралась в планетарном масштабе. Где-то живут по-настоящему плохие парни, являющиеся гораздо более злобными политическими врагами, чем были когда-либо Советы, но их успех зависит от отношения более широких слоЈв населения вокруг них, которые могут либо их поддерживать, либо испытывать вражду (к ним), либо безучастие - это зависит от того, как мы разыграем свои карты. Как мы воочию видим в таких иракских городах, как Фаллуджа и Наджаф, войну с повстанцами неимоверно трудно вести, потому что мы должны каким-то образом уничтожить врага, не вызывая вражды среди широких слоЈв населения и не вызывая ухудшения ситуации. Война с повстанцами требует трудной для достижения смеси из очень точно нацеленной силы, правильной оценки политической ситуации и крайне хорошей разведки: комбинации кнута и пряника.

Израиль применял пряники во время Процесса в Осло, а потом принялся за применение кнута, после его провала и начала второй интифады. Я не берусь судить ни о том, ни о другом подходе, кажется что ни тот, ни другой не сработали очеь хорошо. Но американская политика по отношению к мусульманскому миру, которая, как и политика Шарона, будет представлять собой преимущественно кнут, превратится в бедствие: у нас не хватит в кладовой кнутов для того, чтобы "заставить их нас уважать". Исламисты, без сомнения, с самого начала ненавидели нас, но крютхаммеровский односторонний подход увеличил ненависть к СоединЈнным Штатам в более широкомасштабной войне за умы и сердца (людей). Это указывает на то, что нам необходима более комплексная стратегия, которая перекалибрует пропорции кнутов и пряников. Это стало осуществляться в виде утечки со стороны администрации Буша Инициативы по Большому Ближнему Востоку, но это только начало гораздо более длительной политической борьбы.

Политика Израиля, состоящая в постоянном наступлении, упреждении и взятии в свои руки инициативы (как это обстоит с его политикой прицельных убийств) также является чем то не очень хорошо соответствующим действительности. В отличие от Израиля, у СоединЈнных Штатов есть внушительное превосходство в стратегической глубине, что предполагает отсутствие необходимости рисковать, чтобы оставаться в победителях. Единственная сверхдержава, которую видят в такой мере предрасположенной к упреждающим вмешательствам, часто будет наводить страх не только на своих врагов, но также и на друзей. СоединЈнные Штаты должны всегда оставлять за собой право упреждающих действий, но это такое право, которое должно применяться с осторожностью. Даже упоминание о подобной стратегии, как это мы сделали в документе "Стратегия национальной безопасности", будет чревато усилением оппозиционно настроенных коалиций и сопротивлением политике США. Израиль может себе позволить антагонизировать потенциальных союзников и сбрасывать со счетов международное мнение до тех пор, пока он может рассчитывать на поддержку со стороны СоединЈнных Штатов. По всей видимости, СоединЈнные Штаты могли бы выжить, если бы они были в подобной изоляции, но тяжело себе вообразить зачем нам хотелось бы быть в этой ситуации. Это вряд ли предпочтительная позиция, с которой можно начинать идеалистсий вильсонианский крестовый поход по преобразованию Ближнего Востока по нашему подобию.



Что теперь?

Поскольку я добровольно решился написать критическую заметку о взглядах, высказанных Чарльзом Крютхаммером и я сам не борюсь за президентское кресло, я не обязан приводить глубокий положительный план американской внешней политики, который можно было бы использовать вместо (существующего ныне). С другой стороны, существуют элементы другой неоконсервативной внешней политики, которые вытекают из того, что сказал прежде. СоединЈнные Штаты должны понять необходимость использования (своей) мощи в преследовании своих интересов и ценностей, но также (необходимо) быть более здравым и тонким при применении (этой мощи). Единственная в мире сверхдержава должна помнить, что еЈ превосходство в силе рассматривается во всЈм мире с большим подозрением, и если эта мощь не используется с чувством меры, то это приведЈт к запуску противостоящих реакций.

Это означает, во-первых, проводить простую работу на дипломатическом фронте и в строительстве коалиций, что, кажется, администрация Буша перед войной в Ираке делала с неохотой, и делать это не абы как, чтобы не нанести оскорбление "общественному мнению человечества". Не нужно принимать ООН и многосторонность ради них самих из-за нашей как бы веры в то, что подобные институты изначально более легитимны, чем государства-нации. С другой стороны, для того, чтобы осуществить и реалистские, и идеалистсие части нашего плана, нам нужны союзники-единомышленники, и нам необходимо потратить гораздо больше времени и энергии для их культивирования.

Продвижение демократии посредством всех существующих в нашем распоряжении средств должно быть в числе наших первоочередных задач, в особенности по отношению у Ближнему Востоку. Но СоединЈнным Штатам необходимо быть более реалистичными в отношении своих возможностей по строительству наций и осторожными при взятии на себя больших проектов по социальной инженерии в тех частях света, которые мы не очень хорошо понимаем. С дугой стороны, в будущем мы неизбежно будем втянуты в похожие проекты (например, после внезапного коллапса северно-корейского режима), и нам нужно быть гораздо лучше подготовленными. Это означает создание постоянного департамента с властными полномочиями и средствами, соответствующими поставленной в следующий раз задаче, как составная часть более широкой реконструкции правительственных несиловых департаментов США.

К этому списку я бы добавил заключительный элемент, на котором я не могу детально остановиться из-за ограничений (в объЈме статьи). Проницательные основоположники послевоенного порядка были строителями институтов. Они создали не только во многом недоброкачественную ООН, но и Бреттон-Вудские институты, НАТО, американо-японский и американо-корейские союзы, GATT - General Agreement on Tariffs and Trade (Общее соглашение по тарифам и торговле), ВТО и ряд других международных организаций. Строительство институтов - это то, чему чиновники администрации Буша не уделяли много внимания, а должны бы. Если СоединЈнным Штатам не нравится, что в ООН доминируют недемократические режимы, то тогда они должны приложить усилия для строительства других институтов, основанных на общих для нас нормах и ценностях, таких как НАТО или Сообщество Демократий, основанное во время администрации Клинтона. Инициатива Сообщества Демократий, которую пытался удушить в зародыше Министр иностранных дел Франции Хьюбер Ведра (Huber V?drine), никогда не привлекала серьезного внимания со стороны республиканцев, я предполагаю, по той причине, что она "не была придумана ими". Но такой глобальный союз демократий, под предводительством более новых (демократий) в Восточной Европе и Латинской Америке, мог бы сыграть легитимирующую функцию во всЈм мире такой мере, в какой это не может сделать НАТО.

Если СоединЈнные Штаты не могут создать новых глобальных институтов, то тогда они могут попробовать последовать в направлении идеи перекрывающих друг друга многосторонних организаций на региональной основе. Администрация Буша, разбираясь с Северной Кореей, споткнулась о шестисторонний государственный формат; почему бы не попытаться создать постоянную пятистороннюю группировку, как только мы преодолеем (будем надеяться) теперешний тупик с Пхеньяном из-за ядерного оружия? Подобная организация могла бы играть очень ценную координирующую роль на случай, скажем, падения Северной Кореи. Взаимные подозрения между Японией, Кореей и Китаем являются значительными, и многосторонний форум был бы намного лучшим средством для того, чтобы поделиться информацией и планами, чем существующая система двусторонних союзов, завязанная на Вашингтон. В последние годы, китайцы предприняли серии региональных пактов - ASEAN плюс три, Китай-ASEAN зона свободной торговли, Северо-восточная азиатская зона свободной торговли и, в конце-концов, Зона свободной торговли Восточной Азии - так что, они заявляют, что смогут в один день также служить основой для региональной системы безопасности. В то время, как японцы рассматривали эти (попытки) в качестве заявки на региональное лидерство и ответили соответствующим образом с торговыми пактами, сконцентрированными на самих себе, администрация Буша, насколько я знаю, не сформулировала ничего похожего на когерентный ответ. Мы что, просто хотим отмести в сторону предложения по региональным многосторонним организациям, также как это мы сделали с Восточно-Азиатским Сообществом Махартира в начале 1990-х годов и предложением Японии по созданию регионального МВФ, после финансового кризиса в Азии, или мы хотим вовлечь себя в этот регион и сформировать такие предложения, которые могут соответствовать нашим собственным интересам? Я думаю, что в Восточной Азии нет достаточного количества институтов и что она созрела для каких-то творческих инициатив со стороны СоединЈнных Штатов.

Я думаю, что подобная рекалибровка американской внешней политики всЈ ещЈ годится для того, чтобы отнести еЈ к четвЈртой корзинке "демократического глобализма" Крютхаммера и не является (в то же время) изоляционистской, либерал-идеалистской или реалистской. Я сомневаюсь, что она когда-нибудь будет рассматриваться, как неоконсервативная, но нет причин по которым она не может быть включена в эту категорию.
1. Charles Krauthammer "Демократический реализм: внешняя политика Америкитдля однополярного мира" (Democratic realism: An American Foreign Policy for A Unipolar World) Лекция имени Ирвинга Кристола 2004 года, Американский Институт Предпринимательства (American Enterprise Institute), Вашингтон, федеральный округ Колумбия.
2. Ирак мог представлять собой подобную угрозу в некотором отдалЈнном будущем по сценарию, на который время от времени намекала админитсрация Буша и согласно которому они бы приобрели ядерный заряд и передали бы его террористической группе. Проблема с этим сценрием состоит в (1) им было очень далеко до приобретения ядерного заряда и (2) существует целый ряд причин думать, что они бы не передали такой заряд террористам.



РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме