Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

ПОУЧЕНИЕ
при заупокойном поминовении в Бозе почивших Макария, Митрополита Московского
(в сороковой день по кончине)
и славного витязя полководца Михаила Дмитриевича Скобелева
Преосвященного Никанора, Епископа Уфимского и Мензелинского

Вестник Русской линии

01.03.2001


Уфимские епархиальные ведомости, 1882г., №15, (в сокращении) …

Не может глаз сказать руке: ты мне не надобна
или также голова ногам: вы мне не нужны.
Напротив, члены тела, которые кажутся слабейшими, гораздо нужнее,
1 Кор. 12, 21-22.

Когда по окончании только что совершенного нами пути для обозрения церквей нашего края, по поводу новой тяжкой потери, потрясшей всю Россию, думали мы за первою литургией о нужде и долге совершить торжественное заупокойное поминовение в Бозе почивших, ново-и ранопредставленных в иной миррабов Божиих, митрополита московского Макария (в сороковой день по кончине его) и славного витязя полководца Михаила Дмитриевича Скобелева, но всколебались мыслью, будет ли это уместно? Кому какое дело до нашей запоздавшей молитвы? Даже больше, кому какое дело до самых покойников, иным до митрополита Макария, другим, до генерала Скобелева? Сколько вот и нареканий и гласных и безгласных? Сколько вот не только безразличия и равнодушия, но даже вражды?! вдруг ухо наше оглашается, а смысл и сердце поражаются чтением из апостола, которое как раз отвечало на всколебавший нас вопрос, озаряя светом божественной истины, грозное для нас оставшихся живых явление этих двух необычных безвременных смертей.
Видите ли вы, чувствуете ли, что св. апостол Павел разъясняет нам как раз то самое, что нам благопотребно в настоящий час, отвечая на наш вопрос: что для нас Макарий? Что Скобелев?
О том и другом говорено много. Но и мы перед молитвою об их упокоении скажем свое слово.
Макария лично знал я со второго года его общественного служения. Видел лично 14 лучших лет его жизни и деятельности, как ученик его по академическому воспитанию и по первым годам моего ученого в академии служения, как евангельский сын его по монашеству и ставленник во иерейский чин. Говорю это с благоговейною памятью и духовно-родственною любовью. Но слово наше о нем будет нелживо и нельстиво, так как коснется мертвого и коснется общеизвестных черт его высоко чтимого лика. Что такое Макарий для нас, для России, для церкви православной?
После времен апостольских, описанных святым евангелистом и дееписателем Лукою в книге Деяний апостольских, историческая река христианства потекла в глубь веков множеством разных исторических потоков. Эти разновидные исторические течения спервоначала отмечались только краткими разрозненными чертами в церковных диптихах-помянниках, в мученических актах, в деяниях поместных соборов, в деловых бумагах языческих правительственных трибуналов, да в случайных заметках некоторых церковных деятелей. После священной книги Деяний апостольских и священного ее дееписателя в возникающей истории христианства мы не видим ни одной цельной исторической записи, ни одного исторического писателя целых три века, до начала четвертого. Первый взялся за этот бесценный труд собирания разрозненных черт христианской истории первых трех веов Евсевий Памфил, епископ кесарийский. И Евсевий оказался не только первым церковным историком, но можно сказать и единственным. Возбужденные примером его почти современные ему историки Руфин, Сократ, Созомен были только подражателями его, почти компиляторами, повторив то, что сказано шире и обстоятельнее у Евсевия, а прибавив разве только то, что сами видели, а Евсевий видеть уже не мог, так как жил несколькими годами раньше их. С тех пор, с конца IV и начала V века, история христианства, как запись и оценка исторических событий, в греко-восточной православной церкви замолчала до самого падения Константинополя и молчит даже до сегодня, на пространстве целых XIII веков.
Со введения христианства в России, со времени преподобного Нестора летописца, мы имеем ряд летописных сказаний, житий русских святых, повременных случайных повествований и записей исторических, былин и псалмов, а также государственных и церковных актов, в которых отразилась жизнь русской церкви, как и русского царства. Но за начертание собственно истории русской православной церкви первый взялся Макарий, сперва еще монах студент, продолжая затем это великое дело на всех степенях своего служения, в сане архимандрита и архиерея. Уже в звании московского митрополита, в продолжении трех лет, он написал целых два тома своей истории, а всего 13 томов. Над этим монументальным трудом он и умер. Говорено много, и потому не говорю об ученых качествах этого труда. 0тмечу только одно качество, которое будет яснее при сравнении. За Макарием за то же дело поспешили взяться многие. Но одни только поспешили, хотя и вели дело исследования в том же строго церковном духе, как и Макарий; и спешное дело вышло или односторонним и кратким, хотя и метким, или недозрелым, хотя и благонамеренным и полезным и почтенным. А иные, сверх того поспешив изумить мир своеобразным начертанием истории церкви Божией, поспешив предвосхитить или даже отнять славу истого церковного историка у Макария еще при жизни его, возревновали не об утвердившейся в христианском мире славе Евсевия Памфила, а о сомнительной, или даже зловредной известности Гиббона, Неандера и известной критической школы.
Вот не только бессмертная, но и безупречная бесспорная, святая слава Макария, как церковного историка: он сам был слуга и подвижник церкви, сам Иерарх труженик; сам жил жизнью церкви, дорожил ее славою, страдал ее страданиями, окрылялся ее идеалами, дышал ее духом. К историческим деятелям церкви он относился, как к отцам и братьям, ко всем с сочувствием, к иным с состраданием, к другим с благоговейным почтением, по заповеди Божией, не необязательной и для историков: чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет и долголетен будеши на земли. Оттого дух отцов и церкви отразился и в церковной истории Макария. Оттого и вчитываясь в эту историю, напитываешься зиждительным церковным духом, вынося назидательно-умилительное впечатление в духе православного христианства, в духе лучших его носителей, прошедших по тысячелетнему поприщу церкви Божией в нашем православном отечестве. Так и в древних благочестивых повествованиях Евсевия Памфила и других, мы дышим тем духом, которым дышало и жило, светло и радостно, молодо и увлекательно, торжествуя победу над миром и неудержимо возрастая в новый мир, христианство первых веков; подобно тому, как мы дышим светлым поэтическим, до сего дня не только чарующим, но и поучающим мир духом древних эллинов, или крепким, живым духом древних римлян, в творениях Геродота и Фукидита, Ксенофонта и Плутарха, или же Тита Ливия и Корнелия Непота. Они еще принадлежали телом и духом древнему миру, сами благоговели пред идеалами, к которым стремился, которые осуществлял в своей жизни древний классический мир. Оттого этот жизненный идеал живо, увлекательно и с известных сторон поучительно, отразился и в творениях их. Но позднейшие исследования отнеслись к этим идеалам уже скептически потому, что их авторы были чужды этой жизни и ее духа. И что же у них вышло? История ли, верное отражение жизни? Вышло нечто иное. Критика, например, Нибура в отношении к исторической жизни древнего римского человечества, - критика Гиббона и его продолжателей до тюбингенской школы в отношении к жизни древнего христианства, - критика в отношении и к русской народно-христианской жизни некоторых русских, как светских, так и мнящихся церковными историков, - историков, дерзнувших, например, доказывать, что Дмитрий Донской, разгромивши злую татарщину, был не более как жалкий трус, а Сусаннин - нарочно в известных видах сочиненная сказка, или что в нашей церковной истории все было неполюдски, точнее же этой истории до последнего периода собственно и не существовало, так как ее составляли сказки да былины, подгоняемый под известный святошеский идеал тогда живого, теперь отживающего византизма, - вся эта критика - не более, как червоточина истории и жизни, червоточина, которая уже неспособна и бессильна постигать эту жизнь, - которая отрицает дух и не понимает его, которая гноит даже внешне художественную телесно пластическую форму древней жизни, а дотачивается только до остова, усиливаясь только в нем, в безжизненном остове, только в голых костях уловить и показать голую истину жизни, без всяких чудес и тайн, без всяких творческих жизненных воодушевлявших начал. Да. Пока история народа бывает поэзиею действительности, до тех пор она воодушевляет и живит народ. А как станет она критикою, разрушающею идеалы народной жизни, с того момента она становится в самой народной духовной жизни народа разъедающим началом. Это нечестие, порожденное тем саморазложением жизненного начала, саморазложением христианства, которое гложет и гноит старую Европу, которое заражает по соприкосновению и наш народный организм. Макарий же, как историк, совершенно чужд духа и стремлений этой мертвящей школы, хотя и облечен во всеоружие всестороннего исторического исследования. Поэтому Макарий всегда будет столпом живого, верного, правдивого исторического понимания церковной жизни, в ее живой полноте, будет немеркнущим светочем на недосягаемой высоте, будет руководящим спасительным маяком во мраке надвигающейся ночи и бури среди подводных камней.
Мало сказать, что он наш русский Евсевий Памфил. Всякий знающий понимает огромную разницу между их историческими писаниями, если не по ценности материалов, по которой отдадим предпочтение Евсевию, то по их обилию, по широкой разработке, по верности освещения, по безупречности истинно трезвенного, истинно церковного, истинно православного воззрения. Вот кто для нас Макарий, как церковный историк. И пусть он отошел на тот свет, хотя и безболезненно, но внезапно. Но его на том свете, мы надеемся, встретят отеческими и братскими объятиями все святые Божии, благоверные князья, святители, подвижники и праведники и вся церковь в небе торжествующая, которых память своими многотрудными писаниями он прославлял в церкви земной, в назидание потомству, а не для глумления. Все они всем своим святым собором, сильны будут замолить и замолят грехи, какие у него были.
Но Макарий был еще не только великий, а пока и беспримерный, по некоторым чертам, богослов. После того, как живая апостольская проповедь, запечатлевшись на все века, в богооткровенных апостольских писаниях, умолкла, христианская вера, передаваемая от сердца сердцу, из уст в уста живым словом и примером, уставами и обычаями, закреплялась и в письмени, спервоначала в кратких сокращениях или символах, веры, затем в церковных поучениях, в посланиях и отдельных трактатах, затем в песнях церковных и вероопределениях соборов и святых отцов. В этих первоосновных письменных памятниках христианская вера раскрыта в полном своем объеме до крайних доступных человеческому постижению глубин. Но систематического изложения веры церковь не знала до VIII века, до системы Точного изложения веры св. Иоанна Дамаскина. Да и со времени Иоанна Дамаскина, никто ни в православной восточно-греческой, ни в российской церкви, не дерзал дать другую, другую, конечно, не по смыслу, но по самому объему, по распорядку изъяснения, систему нашей виры, до последних веков. Уже в русской церкви, в последние века приснопамятный Петр Могила, митрополит киевский, вынужден был напором иноверия и колебанием мыслей у самых православных дать не распространенное, а сокращенное систематическое изложение веры в чисто катехизической, позаимствованной от христианского запада форме, под именем Исповедания православныя веры. За тем уже на нашей живой памяти получили мы от приснопамятного митрополита Филарета, с благословения Святейшего Синода, еще более сокращенное изложение православные веры, под именем пространного катихизиса. Упоминать ли о попытках более широкой систематизации веры то в печатных, то в письменных изложениях недавних русских богословов, предшественников Макария, начиная с трудов архиепископа Феофана Прокоповича и до множества других позднейших, хранящихся в наших библиотеках в виде рукописей? Не все эти изложения зрелы, всесторонни, даже не все во всем точны, почему в большинстве и устранены из употребления духом православия. Только Макарий (мы не говорим об опытах богословствования, предпринятых по выходе в свет богословских трудов Макария) - только Макарий, уже на наших глазах, имел редкое призвание Божие, имел высокое благословение Господа разумов, имел редкий дар, редкое счастье дать всей православной церкви обширное, обстоятельное, научно - богословское, строго православное и благочестивое руководство православной веры в шести больших книгах богословия. Он же, своим редким счастьем, проложил дорогу и другим к дерзновению предавать гласности свои богословские исследования, которые, по прежним печальным примерам, пугали и отгоняли от себя даже способных.
Из качеств его капитального богословского труда отметим одно только, слишком редкое, никому из богословов не принадлежавшее качество, - это необыкновенную мерность и верность богословского взгляда, необыкновенный дар найти и указать границу между положением богословским и небогословским, между догматическою богооткровенною истиною веры и положением человеческого, хотя и богословского мнения, - качество, которое называли необыкновенным чутьем православия. Даже у св. Иоанна Дамаскина и Петра Могилы имелись положения, которые, как частные соображения по духу времени и места, по тогдашней настроенности умов, ныне оставлены только как памятники некогда царившего мировоззрения.
Итак, кто такой Макарий для нас, для Руси, для церкви, для церкви не только русской, но и вселенской? В древней вселенской восточной церкви мы имеем только одного систематизатора веры богослова, святого Иоанна Дамаскина; а в новое время имеем митрополита Макария и в промежутки между ними равного им пока ни одного. Иоанн Дамаскин, как и другие созерцатели богооткровенной истины, св. Афанасий великий, св. Григорий Богослов, Григорий Нисский, Василий Великий, Иоанн Златоуст, Августин блаженный, из наших святители Филарет и Иннокентий - те поэтичнее, выше и глубже Макария. Но Макарий беспримерен по полноте своей выработанной в определенных научных рамках, законченной богословской системы. Как церковный историк, он имеет себе предшественника, с которым можно сравнивать его, только в лице Евсевия Кесарийского; но Макарий выше и его, насколько наше время, по мастерству научного изложения, опередило период первых веков христианства.
Россия имела двух Макариев, митрополитов московских. Предание и в первом Макарии не превозносит превосходящую святость, свидетельствуя только о подобающем святителю благочестии жизни. Но и этот, первый Макарий всю жизнь свою посвятил собиранию житий святых, которые очистил и елеем духовного помазания помазал святый Димитрий Ростовский. А сколько миллионов душ училось и учатся благочестию и святости по четь-минеям святителей Макария и Димитрия?! Так и по трудам второго Макария, по его истории и богословию, миллионы учатся и будут учиться и православной вере и правилам благочестивой жизни, в продолжении веков. Бог, церковь и история не забудут обоих Макариев, как не забывают и всех приснопамятных отцов и признанных учителей церкви.

Что для нас, для русского царства и народа Скобелев? Говорено другими много, мы со своей стороны не станем говорить об участии Скобелева в хивинском походе, ни о боях плевнских, ни даже о взятии Геок-Тепе. Наведем на все эти частные подвиги легендарного героя одну общую черту. Предметы познаются по сравнению. Не преувеличим, а скорее в сравнении с некоторыми лицами убавим величие сравниваемого, когда скажем, что Скобелев для нас - тоже, что Кодр для древних эллинов, что Мильтиад для Афинян, что Леонид для Спарты, что Муций Сцевола, что Курций, что Сципионы, что Германник для Рима.
Он столько раз шел для отечества на очевидную смерть, столько раз жег руку на огне, столько раз кидался в пропасть, сколько летело на него пуль и ядер и всяких адских современных снарядов, сколько устремлялось. на него штыков и мечей, сколько раз он спал на сырой земли и в грязи, умываясь поутру среди разрывающихся бомб, сколько раз воевал под дождем и снегом, на зимнем холоде и под палящим зноем тропических лучей, сколько раз выдвигался лицом к лицу против самых грозных опасностей впереди предводимых и воспламеняемых им героев. Он для нас славный преемник, прямой но духу потомок, сын, внук и правнук доблестнейших самоотверженнейших героев России, Димитрия Донского, Скопина-Шуйского, царя Петра, Румянцева-Задунайского, Суворова и Кутузова, Нахимова и Остен-Сакена, прямой внук своего доблестного героя деда Скобелева, которые сотни-тысячи раз, не мигая глазом, лицом к лицу, нос к носу, глядели в лицо смерти. Он воплотил в себе все и сказочные и былые доблести русского богатыря, витязя, удальца. Со своим богатырским, хоть и очень малым мечем в руке, он шел не задумываясь, не сворачивая в сторону, не озираясь вспять и по сторонам, на всякое и стоглавое и тысячеглавое чудовище войны. Он зналодно, не сегодня завтра, но непременно победит или умрет, но не тыл дать. И ему удавалось только побеждать. Смерть щадила витязя, который презирал ее. Грубые враги турки и те жалили сразить красу войны, восхитительную красу всякого войска, своего ли, вражеского ли, легендарную поэтическую героическую красу человечества и не стреляли в "в белого генерала". Но он был удалец той редкой гениальной породы богатырей, о которой богатырь из богатырей Суворов сказал: "сегодня счастье, завтра счастье, помилуй Бог, надо же сколько либо и ума".
Болея гнетущим чувством чужой вражды, в виде кольца замыкающей Россию, и предощущением надвигающейся грозы неминучего столкновения с этой враждою, он неусыпно изучал всЈ, что по части военного искусства сделано и сказано лучшего знаменитейшими мастерами боевого дела. Он знал, что победа ходит за удалью вождя, в роде Наполеона, водимого широким знанием, предусмотрительностью и зоркостью. Он не совершил высокой жизненной задачи, которую сам себе наметил. Скажем вместе с напутствовавшим его во гроб и могилу церковным оратором: "горько, жалко!" Но утишимся мыслью, что он исполнил главное: он был и останется в истории знаменем пока еще не увядшей жизненности русского народа. Такие исторические витязи - герои, как Скобелев, выдвигаются на историческом поприще впереди других героев бесстрашия и самоотвержения только до тех пор, пока народ еще силен жить для истории. В эпоху же одряхления народов такие герои сразу исчезают. Они не родятся. Доказательство этому древняя Греция и Рим. Вместе со многими и многими тысячами самоотверженных сынов - героев святая Русь сильна была породить еще и такого сына, как Скобелев.О! Значит Русь святая еще жива, еще полна силами; с Божиею помощью, еще не так скоро умрет, и неукротимому заносчивому запирательству гордо поднятые носы еще когда либо к земле пригнет. Вот главное историческое значение Скобелева для Руси!
Выходит, что одновременно поразившие Россию своею нежданною внезапною кончиною, соединенные в одновременной скорби отечества о безвременной утрате их, Макарий и Скобелев, как носители высшей внутреннейшей духовной жизнедеятельности народного тела, были нервами этого тела, были теми членами его, которые по апостолу хоть и кажутся слабейшими, но гораздо нужнее для жизни организма и потому нуждаются в большем попечении, чем прочие простейшие члены. А берегли ль мы их? Не берегли ли только в меру присловия, что береженого Бог бережет? Памятовали ль мы, что напряженная нервная, умственная, душевная деятельность сама собою страшно издерживает человека, издерживая выделенный на его долю запас жизненной силы? Не толкали ль мы их в могилу нашими клеветами, нашим злословием, гнетом так называемого общественного мнения? Думали ль, что грязью из-за угла убить человека также нетрудно, как и камнем из-за угла? Чисты ль мы от общенародного укора совести, что не ускорили смерть того и другого? Что не спешили столкнуть с жизненного поприща красу и славу отечества? Не обманчиво ль это чаяние пользы отечества и общества, когда общество смотрит безучастно, или даже рукоплещет, когда в общественного деятеля кидают тяжелыми комками грязи, способными убить вдвойне, убить обдавая грязью даже гроб и свежую могилу, которую отцами завещанная поэзия велит украшать цветами признательной памяти, поливая их слезами скорби и потрясенной горем любви?!
Тот и другой имели свои грехи? Допустим. Но оба они лежат уже в ранних могилах. Покроем же эти славные исторические могилы покрывалом Сима и Иафета, отвратив очи и сердца от Хамова злорадного скалозубия. Повьем их плащаницею чистою беспримесно почтительной признательности, окурим фимиамом надгробной молитвы, да воздаст им Бог милосердый не по немощам их, - яко несть человек, иже, поживет и не согрешит, - а по добру, которое они сделали и хотели сделать для России. Обольемся слезами скорби, что они не успели сделать всего добра, какое наметили сделать, слезами горя, что Бог поспешает отнимать у нашего отечества лучших его сынов, наших отцов и братий, конечно, за наши частные и общенародные грехи. Вспомним, что мы сами, пигмеи на добро, часто бываем титанами на зло, на пошлость, на разврат всякого вида и рода, и наложим перст почтительного молчания на хульные уста, в виду этих двух дорогих безвременных могил. Хулы грязнят только хульников, а историческую славу не помрачат. Кто например знает, какие неприятности переносил от мелких врагов и отчего так помер Ганнибал? Кто помнит, что не своею смертью помер Цицерон? Что был сужден пред ссылкой и смертью и осужден св. Златоуст? Что почти вынужден был оставить кафедру и помер в вольном-невольном удалении св. Григорий Богослов? Но все они остаются для потомства Ганнибалом и Цицероном, Григорием Богословом и Златоустом, вселенскими учителями. Так и наши Макарий со Скобелевым останутся Макарием и Скобелевым, - один по своим ученым творениям, другой по своим воинским доблестям.

Выходите, если смеете, рыцари хулы, снимите ваши забрала, храбрые метатели грязи из за угла, назовите ваши "славные" имена. Ведь только назвав их, на этот раз вы рискуете увенчаться бессмертием, залучив бессмертную историческую известность, вроде той, какою заклеймил св. апостол Иоанн какого-то Диотрефа, только назвав его по имени и сказав три четыре слова, что "первенстволюбец Диотреф не приемлет нас"; какою заклеймил св. апостол Навел какого-то Александра ковача, сказав о нем: "многа ми зла сотвори, да воздаст ему Господь по делом его, зело противится словесем нашим" (2 Тим. 4, 14); или же бессмертную известность тех воспетых древним и новейшим поэтами баснописцами жалких животных, из которых одно задорно лает на величие, а другое с грубою жестокостью его лягает. Поберегите себя как бы и вам Господь не воздал по делам вашим по праведному слову апостола, несмотря на прощающую и разрешающую всех молитву почившего святителя, которого вы лягаете и в гробе,-молитву самого Христа Спасителя: Отче! Отпусти им, не ведят бо, что творят. Аминь.




РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме