Страшно ли умирать монаху?
…ему при жизни приличествует могила – для всего земного, но стихи: земное явление, жильное и ствольное, а потусторонних мы не представляем:
Нас куда-то несет в непроглядную Темь,
И погибельным вехам не видно конца.
Ложь и Смута окрест. Обратитесь в детей!
Обратитесь в детей и услышите голос Отца.
И зовут купола к неземной красоте,
Но толпе по нутру больше злато тельца.
И коснется ль кого? Обратитесь в детей,
Обратитесь в детей и услышите голос Отца.
Поэзия иеромонаха Романа.
Стихи, сочетающие тревогу и красоту: он видел словно – запредельную, гармонично пропитанную любовью, способную определять поэтические произведения, но – не способную влиять на земные события.
Дети ближе к космосу.
Дети близки к источнику, из которого вышли их души, и вот призыв монаха-поэта звучит жаждою очищения: от взрослых корост.
Из тишины рождаются созвучья.
Но здесь и тишина особая, внутренняя, которую так сложно удержать – сознанье вечно наполняется толкотнёй словесных обрывков, мусорных образов:
Блажен, кто, наполняясь тишиной
И внемля ей благоговейным слухом,
В обыденном постигнет мир иной —
Дыханье созидающего Духа.
В поэзии иеромонаха Романа было нечто величественное, византийское.
Интересно толковал человеческую данность, путаницу людских причин-следствий:
Сеем рожь, а косим лебеду,
Непрестанно ищем виноватых.
Строим рай, а вертимся в аду,
Узнавая в ближнем супостата.
Благими помыслами известно куда дорога вымощена…
Уныние – грех, а отчаяние?
Сквозь него мучительно продираются обнажённые строки поэта:
Дорогие мои, это всё!
Отовсюду хула и глумленье!
Нас теперь только чудо спасёт,
Да хотим ли мы сами спасенья?
Песня скорби звучит: но… для живущих в миру – «спасение» слишком непонятно.
Понятно ли – ушедшему от мира?
Строки вибрировали, жили, гитарная струнная решётка рвалась под пальцами.
Огни зажигал иеромонах Роман своими созвучиями.
Они остались – а он ушел туда, куда и готовился большую часть жизни.
